На главную   Содержание   Следующая
 
Сергей Королев
Деррида и Солженицын. Деконструкция путешествия
 
 
  
 


Непосредственным поводом для этих заметок послужила книга 'Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия', вышедшая в середине 90-х годов в международной философской серии 'Ad Marginem' - 'Философия по краям' [1].
Повод - в прошлом, но те аллюзии и ассоциации, которые родились когда-то при знакомстве с московскими впечатлениями одного из самых известных французских интеллектуалов, не канули в Лету, и, более того, они парадоксальным образом обособились от фигуры Деррида и подпитываются впечатлениями (или впечатлениями от впечатлений) других путешественников, заново (или повторно) открывающих для себя Россию. Ибо если для европейца путешествие в Россию еще со времен маркиза де Кюстина навсегда остается одним из самых сильных жизненных впечатлений, то для русского, возвратившегося в Россию, это уже событие не из ряда впечатлений - это поступок, в котором может быть заключен смысл так быстро проходящей жизни...
Наверное, нет необходимости представлять Жака Деррида, одного из известнейших современных философов; но если бы такая необходимость возникла, то это, скорее всего, был бы, говоря словами самого Деррида, 'опыт невозможного', ибо фигура этого философа неотделима от его текстов, а тексты эти амбивалентны и непрозрачны, содержат больше вопросов, чем ответов, больше скобок и многоточий, чем уверенно расставленных точек; опять-таки используя собственное выражение Деррида, можно сказать, что они окутаны полумраком...




Осторожность как фундамент
философии


Мы привыкли к тому, что иностранец, побывавший в России СССР России, описывает нечто увиденное и услышанное, более или менее талантливо, более или менее подробно, не забывая нас, здешних аборигенов, и не избегая каких-то выводов, да хоть в духе воландовского 'люди как люди'.
Размышления Деррида - скорее о возможностях рассказа, о жанре, который он, используя название известной книги Андре Жида, именует 'возвращение из СССР' (1990 год, когда состоялось путешествие Деррида, - это еще СССР). В контексте этого жанра СССР - не географическое понятие: это место некоего эпохального геополитического события, центр мирового катаклизма, Революции.
Вспомним, как писал об этом один из первооткрывателей жанра, французский писатель Андре Жид:

'Кто может определить, чем СССР был для нас? Не только избранной страной - примером, руководством к действию. Все, о чем мы мечтали, к чему стремились наши желания и чему мы готовы были отдать силы, - все было там. Это была земля, где утопия становилась реальностью. Громадные свершения позволяли надеяться на новые, еще более грандиозные. Самое трудное, казалось, было уже позади, и мы со счастливым сердцем поверили в неизведанные пути, выбранные им во имя страдающего человечества' [2].

А.Жид был западным интеллектуалом, для которого СССР представлялся землей обетованной, надеждой человечества и для которого визит в нашу страну стал крушением надежд и поводом для жесточайших разочарований.
Деррида безмерно далек от революционного сентиментализма в любых его формах, ему не грозят разочарования, поскольку он не очарован; кажется, он вообще ощущает себя вне политики. Тем не менее философ следует канонам жанра, хотя и убежден, что он, этот жанр, станет невозможным после окончания той эпохи борьбы и надежд, предвидений и дискуссий, повод которым дала Революция. И тогда жанровая традиция, представленная именами французских интеллектуалов Р.Этьембля, А.Жида, В.Беньямина, побывавших в СССР в 1926-1937 годах и оставивших тексты своих 'возвращений', пресечется...
Но парадокс книги заключается в том, что наряду с Жаком Деррида в ней присутствует его тень, его двойник, его alter ego - московский философ Михаил Рыклин, в течение года работавший в Париже и вернувшийся в 1992 году - но не из Москвы, как Деррида, а в Москву. Он не полемизирует с Деррида в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в понятие 'полемика', но он следует за ним, анализирует те же тексты, проверяет своим опытом и интеллектом его мыслительные ходы, он дышит в затылок своему недавнему мэтру (в парижской Высшей школе социальных наук Рыклин работал под руководством Деррида)...
Я попытаюсь вычленить из интеллектуального многообразия книги лишь один сюжет, который, как мне кажется, выходит за рамки профессиональной философии и имеет универсальное значение.
М.Рыклин деликатно назвал текст Ж.Деррида о пребывании в Москве 'водяными знаками путешествия'. Но отчего философские тексты приходится рассматривать на свет? Отчего столь скромны задачи и столь акварельно размыты выводы?
Деррида, как он сам признает, пытался избежать риска, которому подвержен любой рассказ о путешествии: риска избирательности, когда рассказчик как бы отфильтровывает, просеивает значимые детали и тем самым (по Деррида) уже осуществляет цензуру; риска сверхинтерпретации, когда порядок post factum привносится туда, где его первоначально не было; наконец, риска, связанного с погружением в специфическую и, как правило, очень 'узкую' социокультурную среду, замыкающую наблюдателя в 'зеркальный круг сообщничества'. Французский философ категорически не желает оказаться в ситуации человека, который рассказывает 'собственную маленькую историю', не сознавая, что могучий толчок, который сотрясает в настоящее время мировую историю (симптомом чего явилась перестройка и все, что за ней последовало), разрушает саму возможность появления так называемых 'возвращений из СССР'. Столь же малопривлекательной кажется ему возможность стать автором интимного, пусть и московского дневника, уникальность которого, если она вообще наличествует, не стоит в сущностном отношении к мировой политической истории.

'После десятидневного путешествия (в Москву. - С.К.), - пишет Деррида, - я спрашиваю себя, могу ли я сказать что-то такое, что заслуживало бы прочтения и постижения, что выдерживало бы сравнение с великим историческим событием, со страстью всей жизни и, более того, с их соединением воедино' [3].

(Здесь Деррида, очевидно, имеет в виду Вальтера Беньямина, для которого постижение революции было соединено с историей его трагической любви к Асе Лацис, жившей в СССР.)
Если бы я взялся писать о моей поездке, заключает эту линию размышлений Деррида, я бы постарался учесть опыт предшественников и тем самым обойти, перечеркнуть критерии неизбежной избирательности, я бы оставил все то, свидетелем чего мог быть только я и никто другой. Далее: когда замысливают что-то написать или сказать, всегда лучше продвинуться как можно дальше в историческом познании и формализации уже имеющихся выполненных и законченных программ.

'Это - бесконечный труд, но сегодня все же стоит знать историю и формализовать матричную логику рассказов о путешествиях типа 'возвращения из Москвы' после 1917 года в том виде, в каком они стали возможны и осуществились'.

И последнее, что оставил бы Ж.Деррида в тексте своего 'возвращения', - это то, что связано с 'личными воспоминаниями'; общие же темы - отношение к Западу, перестройка и гласность, национализм, женский вопрос и 'феминизм' и т. п. - безоговорочно исключаются. Иными словами, патетика, эмоциональность, выборочность восприятия приносятся в жертву той самой осторожности, которую М.Рыклин не без основания назвал фундаментом философии Ж.Деррида.


Пророк в своем отечестве

Я никогда не предполагал, что однажды вознамерюсь написать хоть полслова, даже по касательной связанные с Жаком Деррида... Философия Деррида казалась мне бесконечно далекой, чуждой и не задевала во мне никаких личностных струн (наверное, типичное, хотя не вполне корректное суждение о философии, привычное в этой стране и, возможно, странно звучащее для цивилизованного мира). Мне всегда казалось, что философские тексты Деррида созданы для людей, которые ощущают себя ядром или, во всяком случае, частью философской элиты (к которой я ни в коей мере себя не отношу). Наконец, московские впечатления Деррида первоначально не затронули меня совершенно - они напомнили мне концерт великого, возможно, музыканта, который предпочитает не касаться смычком струн (в том числе и струн, прикосновение к которым много значит для человека-в-России), не касаться, дабы не породить звуки, может быть, и не фальшивые, но доступные любому другому оркестранту, даже если он знает, что вульгарную своей общедоступностью ноту услышит (и содрогнется) только он один... Но вот я все-таки за письменным столом... и тому есть веская причина, заставившая меня чуть по-иному взглянуть на попытки Деррида осуществить 'деконструкцию' собственного путешествия в Москву. И причина эта - долгожданное возвращение на родину Александра Солженицына.
Событийная канва 'путешествия из Владивостока в Москву' хорошо известна: публичные выступления по пути следования писателя в столицу вплетали в ткань солженицынского 'возвращения в...' все новые и новые тексты; неизбежные пробелы и лакуны были отчасти заполнены московскими теле- и иными интервью. Более того, если принять точку зрения Деррида о существовании доречевых, психологических текстов, то и они слой за слоем ложились в историю События - возвращения отторгнутого некогда пророка в свое отечество.
Максимализм Солженицына известен: принцип 'жить не по лжи' - это лишь самое скромное, самое элементарное, что обязан делать человек, чтобы считать себя человеком совестливым и порядочным. Но вот в чем вопрос: достаточно ли не-лжи для того, чтобы овладеть истиной? Достаточно ли искренности, порядочности, боли за людей для того, чтобы постичь некую реальность, одновременно жуткую и курьезную, агрессивную и дряхлую, реальность уходящую и уже как бы понятую и реальность нарождающуюся, непонятную и непредсказуемую? Достаточно ли ощущения Сизифа, убежденного, что он вкатывает на вершину самый последний камень, для того, чтобы этот камень действительно оказался последним?
Мне очень нравится выражение Вальтера Беньямина 'промывание золотого песка власти'; только мне хотелось бы понимать его не совсем так, как сам Беньямин. Для него промывание золотого песка власти означало сверхнасыщенную событиями борьбы за власть политическую историю постреволюционного советского общества. Для меня же 'промывальщиком песка' выступает прежде всего исследователь, кропотливой работой позволяющий нам увидеть какие-то глубоко скрытые нервы, механизмы, технологии власти, все то, что обычно заслоняется неким чисто политическим дискурсом.
Явление Солженицына в России вызвало многообразные и небезынтересные реакции; но, к сожалению, событие это также было сверх всякой меры политизировано, и подлинное отношение к фигуре писателя тех или иных людей (групп, корпораций, партий) осталось до поры скрытым - ради цели, возможно, изначально иллюзорной: заполучить этого человека с мировым именем к себе в союзники или, на худой конец, в 'сочувствующие'.
Мало кто мог позволить себе откровенно некомплиментарные суждения в адрес Александра Исаевича, причем суждения открытые, не на кухне, не на пленэре, а в прессе, на радио, на телевидении. Одно из них мне запомнилось: молодой предприниматель на вопрос телеведущего - как он относится к Солженицыну, ответил примерно так: 'Он не был здесь с 1974 года, и вот он приехал и говорит: а у вас везде грязь... А Казахстан надо оставить... А Таджикистан надо отдать...' И - пауза: сказано уже достаточно, если не более того...
У меня эта тирада не вызвала праведного гнева, и вовсе не потому, что я тоже считаю, что великий писатель не слишком деликатно обращается с географической картой. Дело в том, что событие возвращения, по всей видимости, и не могло произойти иначе, чем оно произошло. И не только потому, что Солженицын не меняется и остается человеком, не способным рассказывать 'собственную маленькую историю'. Деррида еще в 1990 году предсказал, что эпоха, когда возможны были экзерсисы в жанре 'возвращения из СССР', догорает. Но смею предположить, что в таком случае приходит конец и жанру 'возвращений в СССР/Россию'. Точнее, жанр продолжает свою жизнь за рамками литературы и философии, в виде перформанса. И хотя у Ярославского вокзала не было, кажется, ни броневика, ни трактора, ни танка, событие возвращения обрело столь необоримую визуальность, что едва ли могло быть преобразовано в соответствующий канонам жанра 'возвращений' текст.


Опыт сравнительной хронологии

Возвращение Солженицына породило тысячу вопросов, и первый из самых первых - в какую страну он возвратился? В СССР 1974 года, откуда он был подло и трусливо изгнан? В 'Россию, которую мы потеряли', некий коллаж 1913 и 1994 годов? В год 1994-й? Рискну предположить, что Солженицын возвратился в Россию 1989-1990 годов, эпоху эйфорических планов и проектов, митингов и политических карнавалов, великих надежд и великих заблуждений, то есть в ту эпоху, которую мы - живущие здесь - пережили, которой переболели и которую, с большими или меньшими сожалениями, оставили в прошлом. И общие рассуждения о том, что нынешние демократы - совсем не демократы, и детальные планы того, как, например, должны работать землеустроительные комиссии и как, по справедливости и здравому смыслу, должен функционировать механизм получения и продажи земли, излагаемые человеком, болеющим за страну, честным, неравнодушным, глубоко убежденным в своей правоте, то есть в благотворности и осуществимости своих планов, производили на меня (не буду говорить о других) весьма двойственное впечатление.
Конечно, поэт в России - больше, чем поэт, писатель - больше, чем писатель, но, господи, как это грустно, когда творцы ценностей духовных на твоих глазах становятся дюжинными политиками и моралистами! Увы, но писатель перестает быть собой, как только становится ангажированным, - это, видимо, одна из самых скверных ловушек власти. Это было верно в отношении Льва и Алексея Толстого, Шолохова, Белова, Евтушенко; боюсь, это верно и в отношении Солженицына.
Достоевский как-то описал забавный случай: в вагоне поезда, следующего в Берлин, с одним из пассажиров, немцем, человеком 'весьма почтенной и богатой наружности', вдруг сделалась рвота, и его рвало до самого Берлина (в окно, разумеется, деликатно замечает Достоевский). Все пассажиры, ехавшие в вагоне, попытались облегчить участь несчастного, 'и каждый, - пишет Достоевский, - ему что-нибудь советовал - один выпить пива побольше, и он на первой станции вскочил и выпил - не помогло. Я посоветовал коньяку. - 'Коньяку, я и сам это думал!' Вскочил на следующей станции и выпил. Советы доходили до того, что один посоветовал съесть марципанный пряник... и он съел пряник...' Наконец, один немец посоветовал шампанского, но уже подъезжали к Берлину, и герой этой истории сказал, что как только войдет в Берлине в отель, то непременно спросит шампанского... [4]
Этот кусочек примечателен - и не только тем, что это 'свидетельство того, свидетелем чего мог быть только я и никто другой', и не потому даже, что писатель Достоевский, взявшись не за свое дело, стушевался. Это потрясающая метафора реформирования России: как нам ее спасти, как вернуть ту, которую потеряли, как обустроить ту, что сохранили... следуя советам людей, случайно оказавшихся с нами в одном вагоне и дающих советы о проблемах, о которых имеют представление весьма размытое... И в этом вагоне, увы, большинство известных наших писателей, как бывших 'апрелевцев', так и 'почвенников', 'патриотов'. В этом вагоне - Василий Леонтьев, лауреат Нобелевской премии, который с телеэкрана рассказывал нам, тупоголовым недоучкам, что цены в рыночной экономике формируются в зависимости от соотношения спроса и предложения; и наш бывший соотечественник Александр Янов, с его идеей откопать медную трубу, будто бы зарытую между Москвой и Ярославлем, и продать, и тем самым без западных кредитов решить проблемы структурной перестройки экономики... И неравнодушные к 'Спартаку' авторы проекта '500 дней'... Воистину, стакан (в России - стакан!) шампанского был бы, пожалуй, самым безобидным из рецептов обустройства. Ибо проекты в этой стране имеют двоякую судьбу: самые жуткие - сбываются, самые благостные - тоже сбываются, но с точностью 'до наоборот'. Ведь и Ульянов-Ленин, профессиональный юрист и экономист-самоучка, вернувшийся на Родину в пломбированном вагоне, знал, 'как нам обустроить...'. И ведь были уже написаны 'Письма из далека' и сложились, под стук колес, 'Апрельские тезисы'...
Возможно, это утверждение покажется кому-то слишком обязывающим, но мне представляется, что подобно тому, как Ленин в апреле 1917-го вернулся не в Россию - он вернулся в текст своих 'Писем из далека'; подобно тому, как путешествие Фридриха Ницше по Южной Италии было путешествием внутренним, лишь совершаемым посредством внешнего (мысль принадлежит Валерию Подороге [5]), так и Жак Деррида посетил не СССР - он, совершив некое неизбежное перемещение в пространстве, совместился со своим будущим текстом о 'возвращении возвращений' (ритуал, без которого его текст не мог бы занять достойного места среди лучших образцов жанра). Наконец, Александр Исаевич Солженицын вернулся не в реальную Россию 1994 года: он вернулся в свой полузабытый уже в России текст 'Как нам обустроить Россию. Посильные соображения' [6].
Погружение в собственный текст небесполезно для политика, ведущего борьбу за власть; оно, быть может, естественно для философа, ведь это одна из форм его существования; оно допустимо для писателя, поскольку он остается писателем и работает со словом; но подобный акт небезопасен для человека, волею своей нелегкой, жестокой, полной несправедливостей и превратностей судьбы оказавшегося крупнейшей фигурой в гигантской бурлящей стране.
Философ Михаил Рыклин написал в предисловии к книге 'Деррида в Москве':

'Наши проблемы отстоят, удалены от нас на такое же расстояние, как и от других. Когда я, давний москвич, параллельно тексту Деррида, начинал свой текст о Москве, я еще не прочувствовал эту равноотдаленность собственного до конца; мне казалось, что у меня есть подписанный 'мандат', выданный особо, специально, я наивно рассчитывал на эпистемологическое преимущество. Отрезвляющий урок параллельного письма состоял в том, что такой привилегии нет, дистанция невозмутима и одинакова для всех, что привилегии внутреннего наблюдателя так же нет, как и привилегии внешнего... а обилие воздействующих причин не может быть условием понимания 'самой вещи'' [7].

Я не уверен в универсальности и непогрешимости этого суждения; но применительно к двум полюсам - подчеркнуто внешнему взгляду Жака Деррида с присущим ему 'нарративным минимализмом' (М.Рыклин) и 'прожективным максимализмом' (да простится мне этот термин) А.И.Солженицына, не допускающего ни на секунду, что принадлежность к России, прерванная в ее естественных, органичных формах на два десятилетия, может лишить его привилегии 'внутреннего наблюдателя', - это умозаключение как будто работает. Но когда мы начинаем ощущать расстояние как понятие не только географическое, но и хронологическое, соотнесенное с дискретным течением человеческой жизни... Вот тогда и оказывается, что нам-живущим-здесь, пережившим все всплески надежд и горечь всех разочарований дома, по крайней мере, легче определить ту глубину, на которую способна проникнуть мысль, трактующая о будущем России, и осознать пределы новых планов, теорий, рефлексий и прожектов. Потому что мы эту жизнь прожили здесь и живем в России сейчас, в 90 х.
Это не значит, что мы должны 'сбросить с корабля истории' 'нарративный минимализм' Жака Деррида или иронизировать над немыслимо детальными проектами, выношенными в далеком Вермонте. Но вряд ли стоит нам, избрав парижского мэтра своим гидом, на ощупь, миллиметр за миллиметром, знакомиться с собственной страной или, собрав крохи энтузиазма, сохранившиеся со времен карнавальной борьбы с КПСС и несколько эйфорической демократизации, уверовать в единственно возможные и теперь уж точно последние рецепты преобразований.
Хотелось бы верить в то, что мы, мы, живущие в этой стране сейчас, не в самое лучшее для нее время, далеки от восприятия России как логической задачи, повода для интеллектуальных интерпретаций и текстуального анатомирования (что порой свойственно западным интеллектуалам) и тем более что мы оставили далеко-далеко в прошлом эйфорию самых детальных и разумных прожектов об-устройства и пере-устройства, каким бы матерым человечищем и каким бы могучим мозгом они, эти планы, ни были выношены.
Но вспомним еще раз Жака Деррида: осторожность совсем не чужда философии и - сомкнем уста, промолчим. Ибо никто не знает, что ожидает нас впереди, и, по большому историческому счету, никто не знает, как на это 'впереди' повлиять...



Примечания


[1] Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия. М., 1993.
[2] Жид А. Возвращение из СССР. - В кн.: Два взгляда из-за рубежа. М., 1990, с. 64.
[3] Жак Деррида в Москве, с. 18.
[4] См.: Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч., т. XXIX, кн. 2. Л., 1986, с. 91.
[5] См.: Подорога В.А. Метафизика ландшафта. Коммуникативные стратегии в философской культуре ХIХ-ХХ вв. М., 1993, с. 151.
[6] Первая публикация: 'Комсомольская правда' и 'Литературная газета', 18 сентября 1990 г.
[7] Жак Деррида в Москве, с. 10.


Жак Деррида. Фото с сайта http://www.krugosvet.ru





































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве