Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Лица. Групповой портрет на фоне XX века. Часть вторая (2)
 
Удивительно, но в одном из фрагментов мухинской текстуальной картины речь, по-видимому, идет обо мне:
'...Вся правая верхняя часть картины заполнена изображениями знаменитых архитектурных сооружений, воспринимаемых художником, очевидно, как некие символы времени и подмявшей это время власти. Мы видим Вавилонскую башню; затем Акрополь, Колизей, храм Покрова-на-Нерли, падающую Пизанскую башню, Кремль (башни Спасскую и Боровицкую), и наконец, странное сооружение, природу которого я поначалу никак не мог понять и которое даже едва не принял за Пентагон (хотя достаточно быстро разглядел различную геометрию этих зданий - восьмиугольник в одном случае и круг в другом; к тому же Пентагон как таковой оказался в конце архитектурного ряда, окруженный зеленью падающих, подобно листьям, откуда-то сверху американских долларов). Наконец, один мой приятель, философ, разъяснил мне, что это знаменитый Паноптикон Иеремии Бентама, модель идеальной тюрьмы, которую Мишель Фуко достаточно подробно проанализировал как конструкцию, в которой материализовалась некая дисциплинарная утопия, механизм, позволяющий власти осуществлять абсолютный контроль, не прибегая к прямым и жестким воздействиям, локализованным на человеческом теле...'
 
  
 

ПАНОПТИКОН. Действительно, Мухин впервые услышал о Паноптиконе от меня - и я до сих пор помню то несколько растерянное изумление, с которым он, человек, как-никак изучавший у себя на истфаке историю искусств, знающий, чем отличается коринфский ордер от ионического и как так получилось, что высотное здание МГУ является увеличенной копией Спасской башни Кремля, обнаружил, что есть, оказывается, фундаментальные архитектурные идеи, ему совершенно неизвестные... Но когда я перечитываю замечания, подводящие некоторый итог размышлениям Мухина о 'Веке власти', то я не только вспоминаю, как мне удалось удивить всезнающего своего приятеля, но неизменно задумываюсь над тем, насколько правомерна его попытка увязать качество глаза, геометрию картины, ее пространственное решение - и сущность власти в ХХ века... Конечно, переход от геометрии и попыток приложить законы оптики к анализу безусловно тенденциозного (тенденциозного в социальном и политическом смысле) полотна, к философии власти может показаться несколько скачкообразным; метафора никогда не была абсолютным доказательством. И все же, все же, все же...
Когда-то Бентам придумал свой
ПАНОПТИКОН - архитектурную модель, обеспечивающую и демонстрирующую всепроникающий характер надзирающей и дисциплинирующей власти. Принцип организации пространства внутри паноптикона (мне всегда хочется написать: пан-оптикон, возвращаясь от слова к его составляющим и проясняя тем самым генеалогию этого термина) не сложен: кольцеобразное здание, в центре внутреннего пространства, внутреннего 'двора' этого здания - вышка; увенчанная кабинкой, напоминающей кабину крановщика подъемного крана. Кольцевое здание разделено на камеры, каждая из которых представляет собой отдельную секцию, одной стороной (стеной) выходящую на внешнюю поверхность кольца, другой - на внутреннюю, то есть в упомянутый нами 'двор'. Иными словами, пространство камеры-секции занимает всю толщину кольцеобразного здания.
Соответственно, в камере две прозрачных перегородки (окна): одна выходит внутрь (и оказывается в поле зрения наблюдателя, находящегося в башне), а другая - наружу; последняя пропускает свет сквозь толщу здания и четко обрисовывает силуэт находящегося в ней заключенного таким образом, что наблюдатель-надзиратель видит его предельно четко.


'Стало быть, достаточно поместить в центральную башню одного надзирателя, а в каждую камеру посадить по одному умалишенному, больному, осужденному, рабочему или школьнику. Благодаря эффекту контражурного света из башни, стоящей прямо против света, можно наблюдать четко вырисовывающиеся фигурки пленников в камерах периферийного 'кольцевого' здания. Сколько камер-клеток, столько и театриков одного актера, причем каждый актер одинок, абсолютно индивидуализирован и постоянно видим. Паноптическое устройство организует пространственные единицы, позволяя постоянно видеть их и немедленно распознавать. Короче говоря, его принцип противоположен принципу застенка. Вернее, из трех функций карцера - заточать, лишать света и скрывать - сохраняется лишь первая, а две другие устраняются. Яркий свет и взгляд надзирателя пленят лучше, чем тьма, которая в конечном счете защищает заключенного. Видимость - ловушка'. (Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999, с.292-293).

Приводить подобную машину в действие может любой практически случайно выбранный индивид. Поэтому, подчеркивает Фуко,

'это важный механизм: ведь оно автоматизирует власть и лишает ее индивидуальности' (Фуко М. Надзирать и наказывать, с.295)'.

Можно было бы сказать, что паноптикон - это конструкция, где взгляд власти метафорический совпадает со взглядом власти реальным.
Фуко видит в этом сооружении своего рода идеальную модель (в веберовском понимании этого понятия) организации дисциплинарного, технологического пространства власти. Однако идеальная модель в реальности невозможна - именно потому, что она идеальная.
В соответствии с законами оптики находящийся в башне надзиратель - alter ego анонимной и всепроникающей власти - будет видеть насквозь, т.е. тем всепроникающим взглядом, о котором пишет Бентам и, вслед за ним, Фуко, только камеры нескольких этажей, находящихся на уровне кабины наблюдателя, а также немного ниже или немного выше. Но чем ниже или выше относительно точки наблюдения находится та или иная камера-секция, чем более угол между линией взгляда лица надзирающего и линией, образуемой стрелой башни будет отклоняться от прямого угла, тем большая часть пространства камеры окажется скрытой от обзора. И если кольцеобразное здание достаточно высокое и многослойное, то, скажем, в камере на первом этаже надзиратель сможет контролировать лишь часть пола неподалеку от прозрачной стены (окна), выходящей во внутренний двор, а на последнем этаже - такое же пространство, но уже потолка... Поэтому эта контролирующая система власти имеет свои чисто технические ограничения; и не случайно современные тюрьмы, в которых идея Бентама нашла свое материальное воплощение, насколько можно судить по фотографиям, имеют этажа три-четыре, действительно просматривающиеся с возведенной во внутреннем дворе башни.
Кроме того, если надзиратель не обладает способностью кругового зрения; то в каждый конкретный момент он способен контролировать лишь часть внутренней поверхности кольцеобразного сооружения.
Но возможность надзирателя контролировать выходящие во внутренний двор поверхности, двери/стены/окна камер практически ничем не ограничены. Поэтому идеальной машиной власти была бы не внутренняя поверхность цилиндра - в нашем случае кольцеобразного тюремного здания, - а часть этой поверхности, разомкнутая, разрезанная, и превращенная в полусферу или, в идеале, даже в плоскость.
И этой плоскости соответствовала бы башня, адаптированная не для одного наблюдателя, который ограничен своей неизменяемой точкой зрения и жестко заданным углом зрения - а для нескольких наблюдателей, расположенных на разных уровнях и досконально просматривающих все пространство ячеек, располагающихся за разомкнутой цилиндрической поверхностью.
Видимая поверхность картины 'Век власти' и есть плоскость, плоская поверхность разомкнутого цилиндра - цилиндра, представлявшего когда-то физическую форму бентамовского паноптикона.
Но рассматриваемая нами технологическая конструкция имеет и еще одну особенность: неважно, кто, находясь в башне, надзирает; но не имеет значения и то, кто сидит в камерах, кто разрезает собой поток света, оставляя видимый невидимой властью силуэт. В роли заключенного, как и в роли надзирателя, может оказаться любой, и действие дисциплинарной машины от этого не изменится. Видимые и наблюдаемые фигуры - безличны, и люди-в-башне видят множество дублирующих друг друга контуров, силуэтов, утративших не только объем, но и признаки индивидуального лица, того, что, по Эйзенштейну, заключено в правой его половине. Множество надзирателей (мультиплицированный глаз циклопа) видят множество однородных изображений, которые, существуя на одной плоскости, образуют картину, видимую глазом мухи...
Поэтому мой друг Мухин со своими заметками о геометрии художественно освоенного властного пространства и природе взгляда, образующего эту геометрию, не просто изобрел фукианский велосипед - он, как мне кажется, понял что-то такое, что оказалось не вполне очевидным даже для одного из самых проницательных и глубоких философов нашего века...
Но паноптикон - это идеальная модель власти, практически, более или менее буквально, использованная лишь при создании тюремных зданий. В реальности власть выполняет функции, которые заложены в конструкции паноптикона - заточать, лишать света, скрывать (как и многие иные функции, скажем, функции локализации, иерархизации, контроля), - вне видимых технических конструкций типа 'кольцевое здание - вышка'. Эффективность действия власти достигается за счет дробления глобальной технологической машины (машины в мэмфордовском понимании слова) на сотни специализированных машин, дополняющих, поддерживающих и дублирующих друг друга. Лишь сумма, совокупность этих машин власти способно поддерживать действие власти, суть которого определил Фуко: надзирать и наказывать.

Примечание:
Текст Мишеля Фуко, цитированный в статьях 1996-1997 гг. по публикации в журнале 'Искусство кино", 1994, ? 11 (вышедшей с предисловием философа Валерия Подороги), в републикуемом тексте воспроизводится по отдельному изданию работы 'Надзирать и наказывать', выпущенному издательством 'Ad Marginem' в 1999 г.


И.Бентам. План Паноптикона.
Илл. из кн.: М.Фуко. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., Ad Marginem, 1999.










 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве