Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
От 'Апостола' до 'Архипелага':
социокультурные трансформации в России
 
Прежде всего необходимо дифференцировать понятия 'трансформация' и 'модернизация'. Пользуясь случаем, еще раз отмечу свою приверженность пониманию модернизации, сформулированному в свое время А.С.Ахиезером: модернизация - это 'явление цивилизационного масштаба, то есть она по своей сути форма, сторона перехода от традиционной цивилизации к либеральной, от общества, нацеленного на воспроизводство на основе некоторого статичного идеала, к обществу, рассматривающему повышение эффективности форм деятельности, развитие способности личности к собственному саморазвитию как основу общественной динамики' [1]. Такое понимание дает нам возможность преодолеть узкое и ограниченное представление о модернизации как о процессе перехода от традиционного аграрного к современному индустриальному обществу, а также уйти от односторонних технократических трактовок процесса, типа 'Сталин принял Россию с сохой, а сдал ее с атомной бомбой'. Помимо сохи и бомбы есть еще общество, которое организовано согласно тем или иным принципам, исповедует те или иные ценности, является придатком государства или, напротив, создает, 'нанимает', контролирует государство. И есть человек, его свобода и достоинство, его права, расширение или ущемление которых является одним из главных критериев эффективности/неэффективности и успешности/неуспешности модернизационных проектов.
Поэтому для автора модернизация - процесс, органически включающий в себя индивидуализацию, преодоление рудиментов архаического синкретизма и патернализма в сознании, реформирование не только техноэкономического фундамента общества, а всей системы общественных отношений, и если процесс развертывается в социуме, который нельзя назвать сформировавшимся гражданским обществом, то модернизация, безусловно, предполагает продвижение по вектору, приближающему этот социум к обществу гражданскому.

[1] Российская модернизация: проблемы и перспективы ('круглый стол') // Вопросы философии. - 1993. - ? 7. - С.4.

37



Но если модернизация - это процесс, предполагающий определенное целеполагание и чаще всего имеющий определенного рода субъект, то трансформация - более нейтральный термин, включающие также и медленные, частичные, накапливающиеся изменения, не объединенные единым замыслом. Понятие трансформации соотносимо с понятием развития в самом широком смысле, хотя в определенной ситуации трансформация может иметь направленность и смыслы, обратные развитию, являть собой род культурной деградации.
Если речь идет о трансформации в сфере культуры, то целесообразно говорить о социокультурной трансформации, поскольку речь идет, помимо некоторого 'содержания' культуры, о социальной инфраструктуре ее воспроизводства и развития, о механизмах ее трансляции, о коммуникационных инструментах и структурах социума, в конечном счете, о типологии общественного сознания и алгоритмах мышления.
Трансформационная фаза или модернизационная волна характеризуются уровнем и содержанием культуры, которые они несут, плюс адекватными им механизмами коммуникации, которые не только являются инструментами воспроизводства культуры, но и не безотносительны ее содержанию. Если это не вызывает сомнения применительно к книгопечатанию как определяющему феномену одной из фаз культурной трансформации (вспомните маклюэновскую 'Галактику Гуттенберга'), то, думаю, нет оснований иначе подходить к проблеме, когда речь идет, скажем, о печатной прессе, телевидении или интернете.
Наконец, о понятии 'культурная революция'. Это термин, который специфическим образом, в определенной идеологической матрице описывает интенсивную, форсированную модернизацию (по одной версии) или некий единый, синтетический процесс модернизации/демодернизации (в понимании автора; отсюда и кавычки, в которое берется словосочетание) одной из сфер общества, а именно культурной. Иногда 'культурная революция' осуществляется в рамках процесса фундаментальной модернизации, иногда в качестве отдельного относительно автономного процесса. В любом случае речь идет о сломе неких культурных матриц и замещении их иными, новыми или, напротив, старыми, архаическими, или теми и другими одновременно.

1. Накопление и прорыв

Можно выделить несколько фаз социокультурной трансформации в России. Вынесем за скобки фундаментальные изменения, связанные с принятием христианства. Примем в качестве точки отсчета, отправного пункта нашего исследования начало книгопечатания и постепенное включение книги в повседневную жизнь Руси. А также попытаемся описать некоторые следствия этого процесса, в свою очередь выступающие предпосылками его роста вширь и вглубь. Самое важное здесь - возникновение учебных заведений, ставших прообразами университетов, с одной стороны, и начало школьного (в самом широком смысле слова) образования, с другой. Причем, процесс шел именно в такой очередности, 'спускаясь' от образования привилегированного сословия, представляющего собой некий аналог современного высшего образования, к образованию начальному, народному. Ибо в России, особенно при переходе от Царства к Империи, существовала потребность прежде всего в кадрах бюрократических и, естественно, в кадрах военных.
Зафиксируем некоторые принципиальные, знаковые точки процесса. Первая типография в Москве, первые печатные книги - 1550-е годы; чуть позже, в 1564 г., появление 'Апостола' Ивана Федорова и Петра Мстиславца, первой точно датированной русской книги (хотя, разумеется, книги, напечатанные в других странах, в России были и ранее).
Начало книгопечатания - это явный симптом европеизации [2] и, кроме того, утверждение иного, по сравнению с книгами рукописными, типа трансляции содержания и смыслов. Сначала речь идет о тиражировании того же самого традиционного продукта (прежде всего, о религиозной литературе, богослужебных книгах и т. д.). Хотя уже Федоров печатал учебную литературу, буквари, правда, не в московский, а в заблудовский и острожский периоды своей деятельности. Но уже в первой половине XVII в. учебная литература составляет более трети всей продукции типографии Московского печатного двора [3].

[2] Непосредственно опыт и практика книгопечатания были привнесены в Россию из своего рода 'ближнего зарубежья' - Иван Федоров и Петр Мстиславец были, судя по всему, выходцами из польско-литовских земель.
[3] Поздеева И.В. Издание и распространение учебной литературы в XVII в.: Московский печатный двор // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М. - 1989. - С.173.

38



Причем, как подчеркивают отечественные археографы, ни в первой, ни во второй половине XVII в. Московский печатный двор не ставил перед собой цели получения прибыли. Его типография была важнейшим инструментом в борьбе со сторонниками мятежного протопопа Аввакума, 'раскольниками', с проникновением идей унии и европейской реформации, с рудиментами язычества. Она была орудием для поддержания влияния церкви и власти государства - но также и просвещения русского общества [4].
Но затем, с течением времени, новый тип коммуникации, возможность транслировать некую совокупность содержаний не единицам, а значительному числу читателей и, разумеется, эмансипация определенных сегментов общества от доминирующего влияния церкви, изменяет и содержание. Так беллетристика - несомненно, дитя книгопечатания.
Хотя очевидно, что субъективно книгопечатание, заимствование технологий и утверждение нового способа социокультурной коммуникации не осознаются на Руси как составляющая процесса европеизации. Осознанная европеизация начинается только с Петра I. Забегая вперед, заметим, что точно также не осознавалось как вестернизация внедрение в повседневную жизнь СССР телевидения и всего рада высокотехнологичных потребительских продуктов: от фотоаппаратов и видеомагнитофонов до личных автомобилей.
Зафиксируем также примечательную ситуацию: если книгопечатание, издательская деятельность на протяжении значительного времени остается прерогативой государства, то книготорговля очень быстро становится частно-государственной. И когда мы сталкиваемся с информацией о том, что 1651 г. азбука, составленная Бурцевым-Протопоповым на 80 листах, вышла тиражом 2400 экз., и этот тираж был раскуплен из типографской лавки в один день, - мы должны понимать, что речь идет о покупке значительной части тиража частными торговцами-оптовиками, купечеством прежде всего, с целью последующей перепродажи.
Статус книги на Руси всегда был чрезвычайно высок. Поэтому исправление богослужебных книг при патриархе Никоне - а тогда исправляли книги печатные (оригиналы исправленных книг сохранились в архивах, они чем-то напоминают современные корректуры) - знаковый акт не только в том смысле, что это исток длящегося столетиями раскола российского общества, но и свидетельство того, что именно книга рассматривается как источник и носитель сакрального знания и средоточие духовного опыта. И эта статусность, эта знаковость в значительной степени сохранились и с началом тиражирования книги при помощи европейских технологий. Более того, она сохраняется до самого конца имперской эпохи, вплоть до нелегальных изданий, которые из зарубежных типографий транспортируются в Россию и которые царская полиция конфискует, а перевозчиков судит и сажает. А также фиксируется и позже - вспомним самиздат эпохи 'застоя' и книжный бум времен перестройки. Многое в культурной истории Руси/России начинается с книги, религия и политика в том числе. Лишь в эпоху интернета статус книги некоторым образом девальвируется.
Другое знаковое событие: в 1783 г. было разрешено заводить типографии частным лицам и печатать книги на русском и иностранных языках. То есть книгопечатание, вслед за книготорговлей, становится функцией не только государства, но и общества; последнее становится партнером, а часто и соперником государства в социокультурном пространстве.
Затем следует откат: в 1795 г. выходит указ о закрытии всех частных типографий, кроме учрежденных по высочайшему повелению; вскоре, уже при Павле I, следует повеление об упразднении всех типографий, кроме состоящих при присутственных местах; затем воспрещается и продажа типографских шрифтов частным лицам. Однако сразу после устранения Павла, в самом начале александровской эпохи, частным типографиям вновь разрешают печатать книги, правда, с одобрения цензуры. Цензура становится специфическим инструментом, обеспечивающим, с точки зрения власти, баланс между государственным контролем и частной инициативой в социокультурной сфере.
Аналогичным образом развивается в России газетное дело. От первой рукописной, нетиражируемой газеты 'Куранты', выпускаемой в одном экземпляре для царя Алексея Михайловича по крайней мере с 1621 г., через первую печатную газету 'Ведомости', затеянную Петром I, - к частным газетам, отражающим различные точки зрения, существующие в обществе, и вполне плюралистической издательской модели в начале XX века.

[4] Поздеева И.В., Дадыкин А.В., Пушков В.П. Московский печатный двор - факт и фактор русской культуры. 1652-1700 годы. Исследования и публикации. Кн.1. - М.: Наука, 2007. - С.10-11.

39



Книгопечатание и распространение книжного знания создает возможности для качественно иного образования. В 1687 г., на подходе к петровской эпохе, следует создание в Москве Славяно-греко-латинской академии, центра знания нового типа, при всем скептическом отношении к ней В.О.Ключевского [5]. Затем происходит форсированная петровская европеизация, основные приметы и вехи которой хорошо известны и отчасти были затронуты в одной из статей автора в этом журнале [6]. Модернизационные усилия эпохи Петра были стимулированы практическими, прежде всего, военными потребностями государства, но затронули и культурную сферу, в том числе сферу повседневного существования людей, где культурные знаки и различия проявляются наиболее наглядно и отчетливо. Хотя, как оказалось, избавиться от бород гораздо проще, чем изменить социокультурные стереотипы в сознании людей.
Среди петровских мер отметим также подписание в 1718 г. указа об ассамблеях. Это была попытка внедрить внесословное общение в сословном обществе; кроме того, именно через этот механизм Петр I пытался включить русских женщин в течение общественной жизни.
При Петре же, в 1714 г., учреждаются цифирные или арифметические школы, в которых преподавали грамоту, счисление и основания геометрии. Эти учебные заведения были бесплатными и светскими. Дворяне и чиновники были обязаны посылать в них своих детей в возрасте от 10-ти до 15-ти лет. Впоследствии это распоряжение было распространено и на лиц других состояний (кроме крестьян).
Однако это петровское начинание не изменило ситуации в России - системы начального образования не возникло. К концу царствования Петра I в России насчитывалось около 110 учебных заведений низшего уровня; по некоторым данным, с 1714 по 1722 г. во всех цифирных школах перебывало 1389 учеников, из которых окончило курс только 93 [7]. К середине XVIII в. цифирные школы уже прекратили существование. Полагаю, можно согласиться с выводом, что 'для народной начальной школы Петр сделал несравненно меньше, чем для образования высших классов' и что объясняется это, прежде всего, тем, что 'главной целью образования он ставил немедленную практическую подготовку столь необходимых ему просвещенных слуг государства' [8].
В 1724 г. учреждается Академия наук. Наконец, в русле преобразований петровской эпохи, хотя уже после смерти Петра I, в Санкт-Петербурге, при Академии наук, появляется первая в России светская общеобразовательная гимназия (1726 г.).
В период 'между Петром и Екатериной' отметим прежде всего учреждение в 1732 г. Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, по большому счете, первого в России военно-учебного заведения вполне современного (для того, естественно, времени) типа.
Государство начинает осознавать развитие образования как одну из своих задач, наряду с задачами военными, фискальными и т. д. Хотя, повторюсь, первоначально центры образования в России призваны были осуществлять очень узкую и практическую задачу срочной, форсированной подготовки кадров, потребных для военной и гражданской службы. И лишь потом система образования прорастает сверху вниз, расширяется, обретает основание, и становится инструментом наращивания социокультурного потенциала общества.
С 1782 г. начинают создаваться главные народные училища с 5-летним курсом обучения: они организуются в 25 губернских городах (первое подобное училище было открыто в Петербурге в 1782 г.). А с 1786 г. для непривилегированных сословий создается сеть малых народных училищ - двухгодичных начальных учебных заведений. Наконец, после школьной реформы 1804 г. оформляется сеть церковно-приходских школ - начальных школ при церковных приходах, в отличие от народных училищ находящихся в ведении духовного ведомства, то есть Святейшего синода.
Доказательством серьезности отношения власти к делу народного образования стало создание в 1802 г. Министерства народного просвещения с последующим выстраиванием, через множество реформ и преобразований, достаточно стройной, европейского типа, государственной системы начального, среднего и высшего образования. И к рубежу XVIII - XIX вв. система более или менее

[5] Академия была скорее духовным, нежели светским учебным заведением. Она просуществовала до 1814 г. после чего по высочайшему повелению была преобразована в Московскую духовную академию и переведена в Троице-Сергиеву лавру.
[6] См. Королев С.А. Модернизация и демодернизация в российской истории. Часть I // Философия и культура. - 2009. - ? 1.
[7] См., напр., статью 'Начальное народное образование' в универсальной электронной энциклопедии ВикиЗнание: http://www.wikiznanie.ru/.
[8] Там же.

40



внятно выстраивается - причем сверху вниз. Как и книгопечатание, тип образовательных институций заимствуется из Европы, являясь симптомом определенной вестернизации.
Другой вектор социокультурных трансформаций - развитие литературы, искусств, музыки и т.д. Здесь прежде всего следует отметить эмансипацию этой сферы от церкви, а также возникновение механизмов воспроизводства культурных ценностей в лоне общества, вне поддержки власти, а часто даже в противостоянии с ней.
В ряду знаковых событий в рамках этого социокультурного 'среза' отметим появление 'Жития протопопа Аввакума', написанного в период 1672-1673 г.г. в пустозерской тюрьме [9], величайшего произведения, с которого начинается русская литература в современном понимании, и притом первой в русской литературе автобиографии. Далее - Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков, Державин, несчастный Батюшков, на известном рисунке так похожий на Пушкина, и наконец Пушкин. В эпоху Пушкина и во многом благодаря Пушкину создается современный русский язык. Но не только Пушкин, но и Булгарин, Загоскин, Греч, Бегичев, Марлинский, Бенедиктов. Однако, что существенно, подлинный ренессанс Пушкина начинается одновременно с социокультурным ренессансом страны, во второй половине 1850-х - 1860-х гг.
Также начиная с Пушкина и далее, через разночинцев, творческая, интеллектуальная деятельность, ориентированная на создание культурных ценностей того или иного рода, становится профессией, а не развлечением, занятием некоторого сегмента лиц привилегированного сословия.
Новую динамику культурные трансформации обретают в связи с реформами 60-х годов XIX века. Согласно уставу 1864 г., открывались классические гимназии и реальные гимназии. Последние в 1872 г. были преобразованы в реальные училища. В старших классах подобных училищ преподавались механика, химия, а также технологические и коммерческие дисциплины; их выпускники могли поступить в технические, промышленные и торговые высшие учебные заведения. Позже реальные училища были реформированы, и их выпускники получили право поступления в университет на физико-математический и медицинский факультеты.
Собственно, именно в 60-е годы фаза чрезвычайно медленного накопления социокультурных бонусов сменилась фазой развития весьма интенсивного, по сути, прорыва. В ходе реформ 60-х годов XIX века в России появляется современного типа среднее (школьное) образование, которое если не по содержанию, то по формам, до сего дня изменилось не столь уж сильно. При этом Россия отчасти оказывается в состоянии использовать преимущества догоняющего социокультурного развития: например, у нас гимназии сразу находились в ведении государства (а не церкви, как это было в Европе до XVII-XVIII вв.) [10].
Наконец, в 1908 г. был принят закон о введении всеобщего начального (четырехлетнего) образования в России. В результате его реализации число учащихся начальных школах уже к 1914 г. составило 8 млн. в 130 тыс. начальных школ (против 4 млн. к 1902 г.), охватив до 60% детей этого возраста [11]. Создавалась соответствующая инфраструктура, изыскивались источники финансирования, и к началу первой мировой войны уже многое было сделано.
Эта медленное, но последовательное движение, а точнее, совокупность крайне медленно развивающихся, растянутых во времени процессов, которые нельзя назвать модернизацией, но можно назвать становлением, эволюцией, накоплением, трансформацией, осуществлялось в отсутствие аналогичной, синхронной трансформации сферы политической и властной. При всех социокультурных и, разумеется, социально-экономических трансформациях в России сохранялась по большому счету все та же совершенно неадекватная экономическим и социокультурным реалиям общества авторитарно-милитарно-бюрократическая система. Таким образом, культура, в сущности, была обречена на конфликт с властью. А также с традиционалистским большинством страны, далеким от европоморфных социокультурных ценностей, пропитанного патерналистскими стереотипами и более близкого к власти, чем к островкам гражданского общества.
В итоге к началу XX века в России сформировалась национальная культура европейского

[9] Впервые 'Житие протопопа Аввакума' было издано Н.С.Тихонравовым в 1861 г.
[10] Равным образом, Россия страдает от минусов догоняющего развития: ведь, например, книгопечатание в Европе сразу начало развиваться как частный, независимый от власти, от государства культурно-технический проект.
[11] Мятников И. В. Государственная политика России в области народного образования в начале XX века: диссертация ... кандидата исторических наук: 07.00.02. - Курск, 2005.

41



типа, национальная также в том смысле, что не только власть, но и значительные сегменты общества стали ее бенефициариями и потребителями. Складывались определенные социокультурные предпосылки для формирования гражданского общества, контуры которого, с ликвидацией рудиментов крепостного права и введением определенных политических свобод, стали проступать достаточно отчетливо.
Другим итогом этой 350-летней фазы развития стала дифференциация культуры религиозной и культуры светской. Но культурные институты возникали в России в основном в отсутствие свобод и правовых предпосылок, из которых эти институты выросли, с которыми были неразрывно связаны в Европе. Россия оставалась очень своеобразным макросоциумом, в ней практически отсутствовали города в западноевропейском смысле слова, и соответственно, не было того 'воздуха свободы', о котором когда-то так ярко написал знаменитый историк А.А.Зимин.
Чрезвычайно важно понимать, что социокультурная трансформация, в России в том числе, - не линейный и бесконфликтный процесс накопления и реализации культурного потенциала общества. Ему присущи противоречия и конфликты, которые неизбежно и необходимо возникают, созревают и воспроизводятся именно в ходе этого поступательного культурного развития. Повышение уровня культуры, ее европеизация, создание университетов реально касаются лишь незначительной части общества. Поэтому усугубляется конфликт 'верхов' и 'низов', западников и традиционалистов, светских сторонников гражданской самодеятельности и клерикально настроенных сегментов общества.
Разрыв, сравнительно незначительный во времена Московской Руси, когда даже царский двор был по сути большим и богатым домом-двором (достаточно почитать хотя бы Кавелина), углубляется и усугубляется.
Но культурный дуализм российского общества проявляется не только по линии 'европейская, 'высокая' культура - культура народная', но и по линии официальной культуры, культуры, дирижируемой властью, - и культуры, проистекающей из общества. Разделительные линии этих двух разломов временами близки, но не совпадают в полной мере. Ибо официозная культурная политика, осуществляемая под лозунгом 'Православие, самодержавие, народность' [12] - это, конечно, не 'высокая' культура, не Пушкин, Гоголь и Достоевский, не Римский-Корсаков и не Мусоргский. Хотя, возможно, официальная, пропитанная верноподданническим православным духом культура временами оказывается даже в чем-то ближе к народной, чем 'высокая' культура европейского типа. Россия так и остается недоевропеизированной нацией.
Социокультурный раскол, естественно, - это не антагонизм между грамотными и неграмотными, культурными и некультурными, это взаимное неприятие и противостояние противоположных систем/матриц/парадигм мышления и жизнеустроения. Противостоять в социокультурном пространстве в принципе (и в реальности) могут сегменты социума с одинаковым 'уровнем' культуры.
Далее социокультурный разрыв одновременно и увеличивается, и сокращается. Хотя культура высших классов постепенно разливается, расползается вширь и охватывает разночинную массу (которая начинает создавать свой культурный продукт), оппозиция культурного меньшинства и непросвещенного традиционалистского большинства сохраняется на протяжении всего имперского периода истории России, вплоть до Октябрьской революции, одной из предпосылок которой она, кстати, и становится. Определенные усилия для преодоления этого разрыва предпринимаются властью в начале XX, прежде всего в ходе реформы образования. Но времени на социокультурную модернизацию, как, впрочем, и на модернизацию аграрных отношений, власти катастрофически не хватает.

2. 'Культурная революция' как модернизация/демодернизация

Новая и весьма специфическая волна модернизации в культурной сфере накатывает на Россию в 20-30-х годах XX века. Речь идет о так называемой 'культурной революции' в нашей стране, тогда еще СССР, которая осуществилась после Октября 1917 г. и имела весьма неоднозначные последствия. Резко сократив неграмотность, подготовив кадры для отечественной промышленности, медицины, образования и т. п., она одновременно уничтожила независимое от власти обществознание и создала армию не способных к самостоятельному мышлению, интеллектуально

[12] В социокультурном отношении знаменитый лозунг графа С.Уварова, очевидно, является предтечей нынешней 'суверенной демократии', функционально и методологически.

42



ограниченных людей, пригодных для массовой политической индоктринации. Массовая, но довольно примитивная грамотность стала необходимым условием существования политического режима, поскольку абсолютно безграмотный человек не мог проштудировать статью вождя в газете 'Правда' и тем более стать партийным функционером или сотрудником так называемых органов правопорядка (где как-никак необходимо было писать протоколы).
Но равным образом не мог работать в органах власти тоталитарного государства и человек, сохранивший способность к самостоятельному мышлению. Воспринять предлагаемые режимом примитивные, стереотипные ответы на все вопросы современности мог только человек-объект, продукт 'культурной революции', никак не субъект, носитель 'высокой' европоморфной культуры.
Иными словами, 'культурная революция' - это типичная ситуация демодернизации, отката внутри модернизационного процесса. Ситуация определенного продвижения по пути технологической модернизации (в культуре к 'технологии' можно отнести уровень грамотности, распространение среднего и высшего образования и иные аналогичные, формализуемые параметры) ценой деградации тонкой, уязвимой, наращиваемой десятилетиями и столетиями социокультурной ткани.
Сталинская 'культурная революция' явилась очень специфическим путем вхождения в очень специфическое, советского образца, индустриальное общество. Но была ли эта ситуация 'прогресса ценой деградации' неизбежной?
Прежде всего не следует преувеличивать 'дикость' дореволюционной России и, соответственно, степень достигнутого прогресса. Хрестоматийными (и вошедшими в статью 'культурная революция' в БСЭ) стали цифры: по переписи 1897 г. 73% населения России в возрасте от 9 лет и старше было неграмотным. Но, во-первых, это данные конца XIX века, а не кануна Октября. А, во-вторых, почему критерием грамотности здесь становится все население, включая детей с 9 лет, а, например, не все взрослое население? Заметим, что советские историки, подводя итог культурной революции, утверждали, что грамотными стало более 90 процентов населения от 16 (sic!) до 50 лет.
Однако, повторю еще раз, - суть не в количественных параметрах, суть в качественных изменениях, в трансформации структуры и смыслов культуры, в ликвидации целых социокультурных пластов, связанных неразрывно со структурами и институтами уничтожаемого большевиками гражданского (или становящегося гражданским) российского общества начала XX века.
Аналогом 'культурной революции' и, в более широком смысле, модернизации 1930-х в целом, включая создание колхозов, является петровская модернизация первой четверти XVIII в., технологический рывок, достигнутый за счет создания крепостного промышленного производства [13].
Знаковые события эпохи 'культурной революции'. Реформа русской орфографии (1918). Декрет Совета народных комиссаров 'О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР' (1919). Открытие рабфаков (1920). Создание в 1923 г. всероссийского добровольного общества 'Долой неграмотность' (ОДН). Далее, в 1925/26 учебном году в программы ликбеза в качестве обязательного вводится курс политграмоты (официальное, концептуальное слияние ликвидации неграмотности как культурной задачи и коммунистической советской пропаганды как политического механизма. Хотя и раньше грамоту изучали по пролетарским, 'классовым' букварям и лозунгам). Наконец, то, что российское правительство планировало сделать еще в 1910-е годы: введение всеобщего начального обучения (1930).
Образование (в 1921 г.) Института К.Маркса и Ф.Энгельса (в 1923 г. было принято решение о создании Института В.И.Ленина, который вскоре перешел в ведение ЦК РКП(б) на правах отдела). В 1926 г. Институт Ленина завершил начатый в 1920 г. выпуск 1-го издания сочинений вождя (20 томов, 26 книг).
Далее - веха иного плана: 'философский пароход', т.е. высылка из советской России виднейших философов и представителей других отраслей научного знания (1922).
Создание в 1925 г. добровольной общественной организации Союз воинствующих безбожников (до того - Союз безбожников; Общество друзей газеты 'Безбожник'). Разнузданная антирелигиозная кампания. Разгром церквей, разграбление церковного имущества, массовые репрессии против служителей культа. Запрет рождественских елок на все время осуществления социокультурной модернизации, вплоть до 1935 г.: 'Только тот, кто друг попов, елку праздновать готов' (агитационный слоган 1920-х годов).

[13] Подробнее см.: Королев С.А. Модернизация и демодернизация в российской истории. Часть I. - 'Философия и культура', 2009, ? 1.

43



Начало регулярного радиовещания в (1924).
Эксперименты в школьном образовании (дальтон-план, метод проектов, утверждение бригадного метода) - и возврат к апробированной системе класс - урок - предмет в 1932 г.
Первый советский звуковой кинофильм ('Путевка в жизнь', 1931).
Возвращение Максима Горького в СССР (1932). Создание Союза писателей (1934).
Инструменты коммуникации: газеты, радио (у большинства населения - 'тарелка' трансляции), при сохранении значения традиционной устной агитации/пропаганды. Новые формы индоктринации: речи вождей на пластинках (хотя записывали еще Ленина).
Жесткая идеологическая цензура и репрессии в отношении ученых и деятелей культуры, а, в значительной степени, и просто представителей старого культурного слоя.
Возникает новый советский язык, 'новояз', отражающий задачи власти и культурный уровень потребителей продукта, который формулируется на этом языке. Как заметил в свое время М.К.Мамардашвили, появление этого языка было связано с решением очень специфической задачи - 'вложить очень сложный мир в очень маленькие головы' [14]. Начинает доминировать определенный партийно-милитарный языковой слой, пропитанный революционной идеологией: 'гнилой либерализм', 'меньшевиствующий идеализм', масса всяких вредоносных '-измов' и '-щин': троцкизм, бухаринщина, щулятиковщина и т. д. Ошибки языковые становятся ошибками идеологическими и политическими.
Происходит инверсия социокультурной инфраструктуры. Закрываются частные газеты (собственно, с этого новый режим и начинает еще в конце 1917 г.), постепенно устраняются частные книжные издательства, система образования становится полностью государственной. Культура подлежит огосударствлению целиком: осуществляется объединение писателей, композиторов, художников в общественные, а по сути квазигосударственные союзы.
Социокультурная среда, во всяком случае, институционализированная, переструктурируется так, чтобы служить прежде всего полем пропаганды, индоктринации, навязывания одной идеологии и одной парадигмы мышления.
Зафиксируем, что социокультурная ломка начинается раньше тотальной структурной модернизации (отсчет которой следует вести с начала индустриализации и 'коллективизации'). То есть культурные трансформации признаны были стать предпосылкой того рывка модернизации/демодернизации, который пришелся на 30-е годы. Очевидно, что сверхзадачей сталинской 'культурной революции' было уничтожение культурных предпосылок и культурно-исторических рудиментов гражданского общества, разномыслия, разнообразия и плюрализма в публичной культурной сфере и в сознании. И обеспечение специфически понимаемого прогресса, прежде всего, продвижения вперед в области техно-милитарной, то есть прогресса не-гражданского, а милитаризированного, тоталитарного общества.
В 'культурной революции' 1930-х проявилась тотальность и самих традиционных средств пропаганды. Тотальность, во-первых, в смысле всеобщности охвата. И, во-вторых, в смысле вытеснения и исключения ими иных инструментов коммуникации.
Виды коммуникации, 'рожденные революцией' и кристаллизовавшиеся в первые два постреволюционных десятилетия, причем коммуникации, идущей 'снизу вверх': доносы, письма в газеты, письма в государственные учреждения и партийные органы. Все это (как я о том уже когда-то писал [15]) следует расценивать скорее как стремление слиться с властью, раствориться в ней, чем как диалог, зародыш взаимоотношений власти и населения, присущих гражданскому обществу.
Сталинская 'культурная революция' осуществила изменение сознания миллионов - и означала уничтожение тех, кто подозревался в неперевоспитуемости и приверженности прежним ценностям. Очевидно, первое было проблематично без второго. Хотя масштабы второго, очевидно, могли быть иными: насилие, которое обрушилось на страну в сталинскую эпоху, явно выходило за грань необходимого даже по марксистко-ленинским меркам.
При этом 'культурная революция' парадоксальным образом сняла ряд социокультурных конфликтов и противоречий, в частности, конфликт 'верхов' и 'низов' (культура 'верхов' уничтожена), а также конфликт западников и традицио-

[14] Мамардашвили М. Как я понимаю философию. - М.: Прогресс, 1990. - С.66.
[15] См., напр.: Королев С.А.Донос в России. Социально-философские очерки. - М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996. - С.44-60.

44


налистов славянофильского толка. И те, и другие были подмяты официальной идеологией. И, что естественно и неизбежно, подобный метод разрешения социокультурных противоречий породил зерна новых конфликтов, в конце концов подточивших и обескровивших советский строй.

3. 'Застой': интеллектуальное вхождение в потребительское общество

Очередная волна социокультурных трансформаций была связана с вхождением, а вернее, медленным 'вползанием' СССР в потребительское общество в послесталинский период. Несмотря на этапизацию Тоффлера, я предпочитаю термин 'потребительское' термину '(пост)индустриальное', поскольку речь в данной статье идет о социокультурном измерении общественных трансформаций, а советское общество стало потребительским раньше, чем постиндустриальным (каковым оно, по большому счету, не стало до сих пор). В специфической советской его версии потребительское общество, утверждение потребительских стандартов западного типа никак не было связано с постиндустриализмом. Более того, процесс проходил в ситуации, когда даже нормальной индустриализации осуществлено не было [16].
Безусловный приоритет производства размывается идеей потребления; смена акцентов проявляется даже в партийных документах КПСС, где от съезда к съезду как рефрен повторяется тезис о значении товаров народного потребления и о необходимости изменения соотношения между производимыми товарами группы 'А' и группы 'Б'; в еще большей степени идея приоритетности потребления прорастает в сознании населения.
Реально советская промышленность пытается развернуться от односторонней ориентации на военную продукцию, машиностроение и т. д., действительно производя нечто для народа и порой даже обгоняя советское время (в качестве примера приведу начало производства достаточно приличных стереофонических радиоприемников при чисто символическом существовании в стране стереофонического радиовещания).
Потребительство - это антипод технократизма, но антипод, располагающийся с ним в одной системе координат, хотя и на разных полюсах, поскольку и то, и другое, по идее, нейтрально по отношению к социальной системе. Тем не менее в конкретно-исторических условиях Советского Союза потребительство могло иметь только западническую, ветернизационную идеологическую и социокультурную окраску.
Вестернизация советского общества - не с точки зрения идеологии, а с точки зрения трансформации системы ценностей, стилевых и потребительских эталонов и, в конце концов, изменения повседневности - весьма длительный процесс. Начало ее следует искать в послевоенных 1940-х. Но реальная внеидеологическая, так сказать, 'потребительская' вестернизация может осуществляться только тогда, когда удовлетворены элементарные жизненные потребности, во всяком случае, большей части населения. Человек может думать о том, как одеться, только тогда, когда перестает заботиться о том, есть ли у него что одеть. В конце концов, стиляги 50-х принципиально мало чем отличались от 'длинноволосых' 60-70-х. Л.Г.Ионин характеризовал стиляг как носителей некоторой новой стилистики жизни, противостоящей официальной , и эта оценка, полагаю, вполне адекватна. Но стиляги были маргинальным явлением, преследуемой властью узкой субкультурой. В 70-е же процесс обретает новые масштабы и новое качество. И 'влияние Запада' - это уже не 'Тарзан' и другие так называемые 'трофейные' фильмы и тем более не американские пиджаки, о которых пишет в своих воспоминаниях джазмен Алексей Козлов, а воздействие западной системы потребления, национально окрашенный аналог которой прорастал в СССР течение так называемого 'периода застоя'.
70-е годы в СССР - это небыстрое, ограниченное по масштабам внедрение ценностей потребительского общества в толщу советского народа: мебель, телевизоры, магнитофоны, затем видео- и кассетные магнитофоны, в какой-то степени автомобили. Наконец, черный кофе, салями, французские духи, импортная одежда и обувь и т. п. А также инкорпорация знаковых для западного общества способов/моделей самовыражения и поведения, прежде всего, в молодежной среде: джинсы, длинные волосы, рок- и поп-музыка.
Сюда бы я добавил приметы не вестернизации, а 'истернизации': карате, восточные единоборства, икебана и т. д. Не определяющая тенденция, маргинальная, но - необходимая краска, отражающая

[16] См. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Тт. 1-3. - М.: Изд-во ФО СССР, 1991. - Т.2. - С.265-270.
[17] Более того, Л.Г.Ионин полагает, что стиляги, бросив вызов советской серости, сделали попытку революции 'снизу', причем не политической революции, а революции стиля (см.: Ионин Л.Г. Социология культуры. - М.: 1996. - С.165).

45



многообразие прорастающих под спудом советской идеологии культурных ориентаций. Власть борется с восточной заразой, в частности, закрывает секции карате, прежде всего потому, что ей кажется, что эти феномены гораздо больше связаны с каким-то чуждым социализму мировоззрением, чем приметы более понятного западного консюмеризма. И поощряет увлечение икебаной, не усматривая здесь связи с какой-либо чуждой советизму ментальностью или полагая, что подобная ментальность настолько неорганична для советского человека, что не имеет шансов стать распространенной и, следовательно, опасной.
Все это происходит в условиях сохраняющегося, хотя и не столь острого, как ранее, дефицита. Импортные вещи - одежда ('мои друзья хоть не в 'болонье', зато не тащат из семьи:'), и прежде всего 'фирменные' джинсы, косметика, электроника, вплоть до импортных сигарет - становятся статусными. Они служат инструментом повышения статуса и их носителей, и тех, кто в состоянии их доставать (помните классическое: 'Надо найти, надо попридержать:').
Наконец, радикальное, за одно-два десятилетия, изменение параметров жизненного пространства для значительной части населения, десятков миллионов людей. Отдельные квартиры (и соответствующие им мебельные гарнитуры) - это иная реальность по сравнению с бытием людей, которые росли в бараках, в коммуналках и спали в лучшем случае на панцирных кроватях.
Однако человек (во всяком случае, советский, российский человек) так устроен, что, не имея обыкновения сравнивать картошку с селедкой с деликатесами типа черной икры и фуа-гра, сравнивает свой 'Запорожец' с 'Фиатом' или BMW. Естественно, все отечественное в этом сравнении неизбежно, тотально проигрывает всему зарубежному, импортному.
Попытки удержаться на уровне западных потребительских технологий, например, делать отечественные кассеты с отечественной же пленкой для кассетных магнитофонов, не увенчались успехом. Хотя производство стержней для шариковых ручек наша промышленность освоила.
Кроме того, потребительские товары, которые идут с Запада, содержат в себе иную, не потребительскую, а чисто социокультурную составляющую. Речь идет прежде всего о факторе моды. А мода предполагает определенный, соответствующий ей тип поведения. Комсомолец, патриот, интернационалист, носящий длинные волосы a la 'Битлз' и мечтающий прикупить чеков и обрести настоящие фирменные джинсы, - это нонсенс. Поэтому власть борется с длинными волосами, хотя борется непоследовательно, урывками, обреченно, поскольку не ощущает за этой борьбой серьезного правого и морального фундамента.
А.С.Ахиезер и А.И.Ракитов в свое время писали о гибридной культуре, вкладывая в это понятие каждый свое содержание [18]. Это понятие вполне может быть применено к культурным реалиям так называемой 'эпохи застоя' С той, однако, оговоркой, что гибридная культура в тогдашнем советском обществе - это не устойчивый синтез, а противоречивая констелляция факторов, нечто, обреченное на разрыв и распад.
Между тем аналогичного рода трансформации и 'гибридизации' в политической и социально-экономической сферах не происходило. Что в точности повторяет ситуацию XIX - начала XX века. Противоречие между социокультурными ориентациями и экономикой, 'базисом', между культурой и политическим строем усугублялись. Социокультурное проникновение с Запада (или, если хотите, прорастание в советском обществе неких универсальных человеческих потребностей, типичных для человека в любом социуме, преодолевшем массовую бедность и оставившем позади фазу борьбы за физическое выживание), мало-помалу подтачивало основы советского строя.
Ощущение того, что развитие в сфере культуры идет в направлении, противоположном заданному ленинско-сталинской 'культурной революцией', привело к возрождению некоторых инструментов 'пролетаризации' культуры, в частности так называемых 'рабфаков' - подготовительных курсов в вуз, на которые принимали потенциальных абитуриентов, отслуживших в армии или имевших производственных стаж, причем поступление в вуз после годичного обучения на рабфаке было практически гарантировано. В этом же контексте следует рассматривать активизацию системы политического просвещения и, уже на излете советской эпохи, попытки выстроить систему так называемой контрпропаганды.
Все эти попытки остановить мощный трансформационный процесс, предпринимавшиеся людьми,

[18] См.: Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурный словарь). Том. III. - М.: 1991. - С.268; Ракитов А.И. Новый подход к взаимосвязи истории, информации и культуры: пример России // Вопросы философии.- 1994. - ? 4.

46



мягко говоря, не обладавшими широким историческим кругозором, были обречены.
Однако в последние советские десятилетия закладывались не просто основы будущего не-советского общества. То, что могло вырасти из советского типа социализма, могло быть только деформированным не-советским обществом. Именно в последние десятилетия существования СССР были заложены будущие социокультурные деформации. Суть возникшей ситуации заключалась в том, что после демонтажа советской экономической и политической системы обнаружилось, что потребление для населения страны является позитивной ценностью, в то время как предпринимательство по-прежнему рассматривается большинством населения в контексте советизированного традиционалистского сознания и в рамках целой системы чисто негативных типизаций.
Иными словами, адаптируя ценности и стандарты потребительского общества, пусть и не тех масштабах, как на Западе, советское массовое сознание не интегрировало ценности капитализма и частного предпринимательства. Социокультурный слой получился разбалансированным, неравновесным, и это не могло не сказаться в постсоветский период, породив жесткую оппозицию значительной части населения реформам, предполагавшим возврат к частнокапиталистическим формам организации экономики.
Отношение власти к развивающимся в культурной сфере процессам - власти в самом широком смысле слова, от политбюро ЦК КПСС до педсоветов школ, - было различным и в целом не вполне определенным. Известно, что кое-где студентов исключали из вузов за появление с западной пластинкой под мышкой. В то же время некоторые издания типа журнала 'Ровесник' с восторгом писали о 'Битлз' как о простых и талантливых парнях, вышедших едва ли не из пролетарской среды, из рабочего города-порта Ливерпуля. Проще говоря, у власти не было ясной и последовательной линии реагирования, хотя в целом, конечно, она подозрительно, а часто и прямо негативно относилась к социокультурному давлению извне и пыталась ему противостоять, хотя зачастую и не знала, как.
Причем, важно отметить, что в эту эпоху, на фоне вестернизации повседневности, или, по крайней мере, ее вещных примет, не возникает массовой резко выраженной негативной ('патриотической') реакции на происходящие подспудно трансформации, какого-то подчеркнуто антизападного тренда в массовом сознании. Трудно вспомнить что-либо, что могло бы, например, быть сравнимо с массовым антиамериканизмом 2000-х. Ничего, кроме индивидуальных, чисто бытовых выплесков советского патриотизма, когда кто-то из сограждан болезненно воспринимал превознесение западного, импортного и/или хулу отечественного. Но это - по большому историческому счету, потому что хронологически люберы с их специфическим патриотизмом появляются уже в начале 80-х, хотя по-настоящему заявляют о себе только в период перестройки. Когда, почти по Ленину, в их среду внесут соответствующее политическое сознание и консолидируют.
В этой полосе развития нелегко выделить какие-то определяющие, знаковые культурные вехи. Наиболее значимые исторические события периода - робкий приступ к экономической модернизации (так называемая 'косыгинская реформа'), ввод войск в Чехословакию в 1968 г. и в Афганистан в 1979 г., приход к власти Михаила Горбачева в 1985 г., начало конца советского периода истории страны, - не стали определяющими для социокультурного развития. Социокультурная сфера в 'позднем' СССР, с одной стороны, все более автономизировалась, отделялась, отслаивалась от политической и социально-экономической - а с другой, определялась таким весьма материальным, экономическим фактором, как потребление. Тем не менее, обозначим некий событийный ряд.
В марте 1967 г. ЦК КПСС, Совет Министров СССР и ВЦСПС приняли постановление 'О переводе рабочих и служащих предприятий, учреждений и организаций на пятидневную рабочую педелю с двумя выходными днями'. Население получило уик-энды и возможность постепенно переходить к западной структуре свободного времени - при отсутствии западного типа инфраструктуры досуга (вероятно, кроме кинотеатров и спортивных сооружений).
Здесь же надо упомянуть о начале цветного телевещания. Первые передачи по совместной советско-французской системе СЕКАМ начались с октября 1967 г., к этому же времени относится и выпуск первой партии цветных телевизоров. 7 ноября 1967 г., в день 50-летия Октябрьской революции, состоялась первая цветная телетрансляция парада и демонстрации трудящихся с Красной площади.
Середина 60-х была ознаменована созданием так называемых спецшкол, в которых преподавание части предметов велось на иностранном языке. Хотя эти учебные заведения были задуманы, скорее, как

47



своего рода социальные эскалаторы для детей элиты, объективно они стимулировали вестернизацию советского общества в целом.
Примерно тогда же, а именно, в 1964 г. начинает создаваться сеть магазинов 'Березка', где советские граждане, работавшие за границей или побывавшие в загранкомандировках, за 'сертификаты' (а с 1974 г. за 'чеки') могли приобрести импортные товары, которые отсутствовали в обычных магазинах. 'Валютки' стали противоречивым начинанием, с одной стороны, продолжившими традицию закрытого, 'сословного' распределения 'для избранных', зародившуюся еще в ленинские времена, а с другой - утверждавшими и стимулировавшими западные стандарты потребления хотя бы для небольшой части населения. Советские граждане правдами и неправдами приобретали так называемые 'чеки', и круг отоваривавшихся в 'березках' непрерывно рос.
Авторская песня - неподконтрольное или почти неподконтрольное власти творчество, ориентированное, как это выяснилось в процессе развития феномена, в конечном счете, на массовую аудиторию. Эта аудитория появляется вместе с магнитофонами, со второй половины - конца 50-х: Окуджава, Галич, наконец, Высоцкий, ставший феноменом самой массовой и в полном смысле слова народной, 'магнитофонной', культуры. В сущности, происходит нечто сходное с 'нулевыми' годами XXI века, ознаменованными пришествием интернета: культурное самовыражение общества опирается на идеологически нейтральные технологические новшества и дает значимый, даже более того - поразительный в социокультурном отношении результат.
В 60-70-е явственно увеличивается количество переводной художественной литературы и иностранных кинофильмов, идущих в советском прокате, хотя (и как правило) изуродованных, изрезанных советской цензурой. Огромный ажиотаж вызывают московские кинофестивали, на которых можно увидеть настоящее, не купированное цензурой западное кино.
Гастроли: в 70-е в СССР приезжают Дюк Эллингтон, 'Бони М', Элтон Джон, Поль Мориа, Мирей Матье, Лео Сейер, 'Доули фэмили' и даже псевдобитлы, команда двойников, исполнявших под фонограмму песни ливерпульского квартета. Пластинки практически всех визитеров выпускаются на фирме 'Мелодия'. При этом западная музыка и особенно англо-американская рок-музыка на радио и тем более телевидении строго дозировалась. Фильтр не пропускал практически ничего. Визиты команд типа 'Роллинг Стоунз', 'Кинкс', 'Дип Пепл', 'Лед Зепплин', бывших битлов, начавших сольную карьеру, были исключены полностью.
Социокультурные вехи другого ряда. Уже на стыке хрущевского 'великого десятилетия', пахнувшего и оттепелью, и холодом, и новой брежневской эры - бум фигурного катания, начавшийся после проходившего в Москве в 1965 г. чемпионата Европы и продолжавшийся десятилетия. А также обозначившийся примерно в те же годы, может, чуть раньше, взлет отечественной художественной гимнастики. Последняя представляла собой вид спорта, которому был присущ очевидный эротизм, то есть совсем иное, несоветское, неаскетическое отношение к человеческому телу. Что же касается фигурного катания, то, помимо всего прочего, это была своеобразная легализация и 'пропаганда', в том числе по телевидению, столь нелюбимой властью западной музыки.
Наконец, вестернизация интерьера: мебельные гарнитуры, о чем уже было сказано, торшеры, люстры вместо абажуров, чеканка и эстампы вместо ковров, украшающих стены, обычно над кроватью (хотя ковры в квартирах наших граждан можно увидеть до сих пор, причем по-прежнему не на полу, а на стенах).
Достаточно интенсивно и напряженно протекает литературная жизнь: появление 'деревенской прозы', становление непафосной, критической военной прозы, в том числе того, что было названо 'литературой лейтенантов'. Культурное пространство постепенно дифференцируется и разделяется в соответствии с глобальным, заданным еще в XVII веке делением русского общества - происходит кристаллизация на почвенников и западников.
Вехой в культурной жизни страны становится издание романа Михаила Булгакова 'Мастер и Маргарита' ('роман о дьяволе'), сначала в урезанном по цензурным соображениям журнальном варианте ('Москва', 1966), а затем, в 1973 г., - и полного текста. В 1977 в театре на Таганке выходит спектакль 'Мастер и Маргарита', поставленный Юрием Любимовым.
Здесь следует отметить, что функционально роман 'Мастер и Маргарита' выполнил в годы 'застоя' ту роль, которую в годы перестройки выполнил весь слой запрещенной литературы, стимулируя осмысление, размышление, сравнение, обретение духовного опыта в той мере, в какой он может быть извлечен не из жизни, а из книг. Ины-

48



ми словами, дело не только в объеме культурного слоя или тех или иных его элементов, но и в силе их воздействия.
Между тем давление на независимо мыслящий, хотя и в целом лояльный режиму слой интеллигенции возрастает. В феврале 1970 г. Александр Твардовский вынужден уйти из редакции 'Нового мира'; вместе с ним покидает журнал коллектив редакции.
В 1973 г. на западе выходит первый том 'Архипелага ГУЛАГа' Александра Солженицына. Автор читает роман в эфире одной из западных радиостанций, книга, хотя бы фрагментарно, становится известной многим людям. Это открытый вызов режиму, пока что со стороны одного, хотя и наиболее известного в мире представителя русской интеллигенции.
Появляется и распространяется 'самиздат'. В 1979 г. выходит самиздатовский альманах 'Метрополь', в котором участвует цвет тогдашней советской литературы: Василий Аксенов, Андрей Битов, Фазиль Искандер, Евгений Попов, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский и др. Официальный литературный мир, с подачи партийных структур и спецслужб, подвергает участников альманаха жестокой критике, фактически, проработке по партийному образцу.
Одновременно возникает Жванецкий, на фирме 'Мелодия' выходит пластинка с его миниатюрами. Существует полоса '13 стульев' в 'Литературной газете'. Становится известным Паулс. Пугачева превращается в советскую звезду номер один.
1980 г. - московская Олимпиада. Второе после фестиваля молодежи и студентов 1957 г. такого масштаба и уровня событие в СССР. Олимпиада, которой пренебрегли многие страны и атлеты, весьма отчетливо показывает ущербность советского строя.
В том же 1980 г. умирает Владимир Высокий, актер и бард, возможно, самая известная творческая фигура на бескрайних просторах Советского Союза. Хотя только после начала перестройки феномен Высоцкого был оценен комплексно, во всем его социокультурном объеме [19].
Социокультурная трансформация 60-80-х была связана с определенными коммуникативными структурами, без которых она вряд ли могла бы иметь место. Прежде всего, изменилась, а точнее, в полной мере проявилась роль телевидения в обществе, феномен абсолютно новый. Телевидение стало основным средством вертикальной коммуникации власти с народом, трансляции информации 'сверху вниз' и, разумеется, инструментом массовой индоктринации. И в то же время оно, наряду с кино, оказалось фактором утверждения потребительских норм и стандартов и, в боле широком смысле, положило начало дрейфу к 'цивилизации досуга', встроенной, в советском случае, в достаточно архаичную во многих отношениях аграрно-промышленную структуру. Потребительское общество не существует без телевидения, этого сладкого опиума для народа.
При этом коммуникация диверсифицируется. Значительное место в информировании населения СССР занимают так называемые 'вражьи голоса', зарубежные радиостанции, вещающие на русском языке в КВ-диапазоне. Естественно, утверждение этого вида коммуникации в информационном пространстве потребовало определенного рывка в потреблении: распространения ламповых, а позже транзисторных приемников вместо радиоточек ('трансляции'). 'Голоса' глушатся, однако политика в отношении различных радиостанций у власти различная: станции, считающиеся 'эмигрантскими' и открыто антисоветскими ('Свобода', 'Свободная Европа'), становятся объектом глушения безусловно. Радиостанции, легально финансируемые зарубежными государствами, с которыми объявлено мирное существование ('Голос Америки', Би-би-си, 'Немецкая волна'), глушатся избирательно, иногда периоды глушения сменяются полосами свободного, не прерываемого вещания. Это зависит также от изменений международной ситуации: события в Чехословакии или вторжение в Афганистан усиливают стремление властей закрыть для советских граждан альтернативные источники информации. Глушение вызывает раздражение граждан и укрепляет их сомнения в том, что официальные источники информации сколько-нибудь адекватно отражают внутреннюю и международную реальность, что партия и правительство говорят им правду.
Поездки за границу и выносимые из них впечатления также становятся частью информационного потока, вместе с привезенными из дальних стран вещами (обычно - одеждой и электроникой). Смягчение репрессивной политики в послесталинский период и демонтаж значительной части гулаговой структуры атрофируют страх, и люди уже не боятся рассказывать об увиденном.

[19] Первая значимая публикация в этом отношении: Толстых В.И. В зеркале творчества: (В. Высоцкий как явление культуры) // Вопросы философии. - 1986. - ? 7.

49



Изменяется и язык. Сталинский милитарного типа идеологизированный новояз в период 'застоя' трансформируется в бюрократический канцелярит. Шамкающий Брежнев, над которым смеются и о котором рассказывают анекдоты, - адекватный транслятор этого языка и соответствующего политико-канцелярского дискурса.
При этом фактом остается сохранение архаических механизмов коммуникации типа системы политпросвещения и партпросвещения. Дома политпросвещения существуют при каждом райкоме партии, в крупных городах занимая обычно здания бывших школ.
Независимая от власти коммуникация существует только в сфере частной жизни (знаменитые 'кухонные разговоры'), причем она расширяется и становится все более свободной. Анекдоты рассказывают все и всем, ощущая свою полную безнаказанность. Однако попытки сделать индивидуальную, частную коммуникацию публичной (например, 'самиздат') жестоко преследуются.
Независимая от власти массовая коммуникация появляется только в конце 80-х, в апогее горбачевской 'перестройки', на фоне агонии СССР и всех советских структур. Массовая же сетевая коммуникация (не только 'сверху вниз', но и 'снизу вверх'), и, что самое важное, коммуникация, осуществляемая вообще вне властной вертикали, начинает утверждаться в России как альтернативная модель и как один из определяющих параметров информационного пространства только с середины - конца 90-х, в связи с развитием интернета.
Таким образом, непрекращающееся идеологическое давление и упование на силу пропагандистских инструментов оказалось не в силах остановить, во-первых, ползучую, потребительского толка, вестернизацию и, во-вторых, вызревание независимой от власти культуры в оболочке 'соцреализма' (или под этой оболочкой, или вне ее). За благополучным телевизионно-газетным фасадом, в отсутствие любого рода политической оппозиции и альтернативных социалистической плановой экономике методов хозяйствования, подспудно, незаметно в стране складывались предпосылки для фундаментальной социокультурной трансформации, более того, - ломки, которая стала фактом с началом перестройки. А подобная трансформация, в свою очередь, означала возобновление движения к гражданскому обществу, прерванного Октябрьской революцией 1917 г.

* * *

Если внимательно всмотреться в описанные выше три фазы/волны/этапа социокультурной трансформации России, то можно заметить определенную внутреннюю связь между ними. Ибо эти фазы представляют собой:
- накопление изменений и, с какого-то момента, ускорение, прорыв;
- революцию, ломку, насаждение неких новых, альтернативных социокультурных матриц, ведущую во многих отношениях к деградации и откату назад;
- застой, который представляет собой эрозию и выхолащивание ценностей и содержаний, навязанных в ходе скачкообразной социокультурной модернизации, 'культурной революции', и прорастание неких ценностей и смыслов, этой модернизацией, казалось бы, совершенно уничтоженных.
Этот пресловутый застой становится по сути предтечей и преддверием глобальной социокультурной переструктуризации, которая во многом является возвратом в исторически естественную колею культурного развития, а в других отношениях - попыткой возродить и вдохнуть в новую жизнь в осколки и рудименты 'культурной революции'.
Отрезок протяженностью в четыреста с лишним лет, который очень кратко, фрагментарно и схематично охарактеризован в нашей статье, как будто свидетельствует о том, что ломка исторически сложившихся структур социума и насилие над историей не только не имеют морального оправдания, но и являются совершенно бессмысленными, поскольку все неизбежно возвращается на круги своя.
Это становится особенно очевидными при анализе последующих фаз социокультурной трансформации России: периода перестройки и постсоветского этапа, означавшего элиминацию (не полную, правда, а частичную) советских смыслов и ценностей и преподнесшего нам такие абсолютно новые социокультурные феномены и процессы, как интернет-культура, гламур, сексуальное растабуирование и, в конечном счете, превращение социокультурного пространства России в часть всемирной ориентированной на зрительный образ (image-oriented) цивилизации со всеми вытекающими отсюда последствиями.

50


"Философия и культура", 2010, ? 1, с.37-51.

Сайт журнала:
http://www.nbpublish.com/fkmag/




































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве