На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Псевдоморфоза как тип развития:
случай России
 
Не так давно мне довелось написать на страницах журнала об эволюции дисциплинарных технологий в России, рассмотрев, в числе прочего, специфику российского дисциплинирования по сравнению с европейским [1]. В данной публикации хотелось бы сменить позицию видения и проанализировать становление дисциплины в России под другим углом зрения, а именно как некий специфический компонент псевдоморфной структуры, то есть в несколько нетрадиционных для данного объекта исследования концептуальных формах. Обращение автора к понятию псевдоморфоза в подобном контексте связано прежде всего с работой по проекту РГНФ 'Дисциплинарные технологии в России: генезис и сущность'. И в частности, с необходимостью осмысления двух выявленных в процессе исследования феноменов: (а) подавления дисциплинарных европоморфных практик жесткими макротехнологиями практически с момента их внедрения в российском пространстве власти в петровскую эпоху и (б) достаточно странной, в контексте метаистории, ревитализации дисциплинарных технологий в первое десятилетие нынешнего столетия.

1. Понятие и типология

Как известно, понятие псевдоморфоз/псевдоморфоза в ткань социальных наук ввел Освальд Шпенглер [2]. Псевдоморфоз - термин из области

* Статья подготовлена в рамках исследовательского проекта 'Дисциплинарные технологии в России: генезис и сущность', осуществляемого при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект ? 08-03-00314а).
[1] Королев С.А. Дисциплинарные технологии: Россия и Европа // Философия и культура. - 2008. - ? 10 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1612005417.phtml?p_ident=ltext_1612005417.p_1001030820 .
[2] Это понятие в том смысле, какой в него вкладывает Шпенглер, то есть в смысле метафорическом и философско-историческом, бытует в литературе в двух модификациях: псевдоморфоз и псевдоморфоза. У Шпенглера (в переводе 'Заката Европы', вышедшем в Москве в 1998 г.) мы встречаем псевдоморфоз. Но уже в середине 30-х годов прошлого века Г.В. Флоровский использовал вариант псевдоморфоза, возможно, появившийся под воздействием сходного, но более привычного 'метаморфоза'. Ряд современных авторов, в частности, В.Л. Цымбурский, также предпочитают псевдоморфозу. В этой форме понятие вошло в современный философский лексикон. Этот, прошедший естественный языковой отбор, вариант будет использоваться и в данной статье. Между тем оригинально решен вопрос в последнем издании Большой советской энциклопедии - термин присутствует здесь не в виде понятия 'псевдоморфоз' и не как 'псевдоморфоза', а во множественном числе: 'псевдоморфозы' (как ножницы) (БСЭ. - 3-е изд. - Т.21. - С.183).

72



геологии и минералогии[3]. Соответствующий пассаж из второй части 'Заката Европы', где Шпенглер объясняет, что такое псевдоморфоз в геологии , цитировался сотни раз. Здесь хочется лишь обратить внимание на то, что псевдоморфоз/псевдоморфоза в такой интерпретации, помимо всего прочего, выступает как результат определенного геологического неблагополучия, некоего дефекта геологического слоя, как следствие расколов и трещин, создавших возможность проникновения воды в толщу породы и т. д. Следует, очевидно, подумать над тем, что является историческим коррелятом геологических дефектов:
От Шпенглера до Цымбурского. Шпенглер использует понятие применительно к определенным феноменам, зафиксированным им в истории: 'Историческими псевдоморфозами, - пишет он, - я называю случаи, когда чуждая древняя культура довлеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот - ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания чистых, собственных форм, но не достигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин этой ранней душевности, изливается в пустотную форму чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, младые чувства костенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной мощи?! Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе' [4].
Применительно к России это означает, что псевдоморфоза - это развитие культуры русской (Шпенглер пишет о пра-русскости), автохтонной в рамках культуры европейской, западной, христианской, 'фаустовской'.
Инструментальная ценность понятия, введенное Шпенглером, была оценена исследователями, в том числе, русскими, и еще до второй мировой войны оно появляется в известной работе Георгия Флоровского 'Пути русского богословия' (первое изд. - Париж, 1937). Негативно оценивая влияние киевской учености на русское православие в эпоху, предшествовавшую расколу, Флоровский писал: 'С культурно-исторической точки зрения, Киевская ученость есть несомненное и значительное событие, не только явление. Это первая и открытая встреча с Западом. Можно было бы сказать, свободная встреча, - если бы она не окончилась не только пленом, но именно сдачей в плен'. И далее: 'Это была псевдоморфоза религиозного сознания, псевдоморфоза православной мысли...' [5]. По Флоровскому, с окончанием XVII века наступает псевдоморфоза и в московском просвещении: 'Москва борется с наступающим из Киева латинофильством. Но нечего было противопоставить из своих залежавшихся и перепутанных запасов. Призываемые греки оказывались малонадежными, при всей их эрудиции: И побеждает Киев' [6].
В 90-е годы понятие псевдоморфоза было актуализировано В.Л. Цымбурским. 'В определенный момент, - констатировал он, - Россия объявляет себя частью Европы. Одна цивилизация объявляет себя вдруг частью другой и начинает имитировать и воспроизводить европейские формы жизни и культуры' [7]. Полемизируя с историком А.Л. Яновым, Цымбурский писал: 'Эта псевдоморфоза, я охотно признаю, дала удивительные культурные достижения. Породила действительно 'цветы необычайной красоты'. Но при этом она характеризовалась постоянным напряжением между европейскими формами и неевропейскими смыслами, неевропейским содержанием, влагаемым в эти формы. <:> Но, с другой стороны, можно ли было допустить, чтобы те гигантские смыслы XVII века, которые утверждали русских в их глазах как Основное Человечество на основной земле, просто сгинули. Отнюдь, они переплавляются в новые формы. В России развивается геополитическая традиция, соотносящая ее судьбу с судьбой Европы, выстраивающая сюжеты, по которым Россия призвана играть определяющую

[3] 'В слой скальной породы включены кристаллы минерала. Но вот появляются расколы и трещины; сюда просачивается вода и постепенно вымывает кристалл, так что остается одна пустая его форма. Позднее происходят вулканические явления, которые разламывают гору; сюда проникает раскаленная масса, которая затвердевает и также кристаллизуется. Однако она не может сделать это в своей собственной, присущей именно ей форме, но приходится заполнить ту пустоту, что уже имеется, и так возникают поддельные формы, кристаллы, чья внутренняя структура противоречит внешнему строению, род каменной породы, являющийся в чужом обличье. Минералоги называют это псевдоморфозом' См.: Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. - Т.2. Всемирно-исторические перспективы / Пер. с нем. и примеч. И. И. Маханькова. - М.: Мысль, 1998. - С.192.
[4] Шпенглер О. Закат Европы. - Т.2. - С.192. Не могу не заметить, кстати, что наделение философско-историческим содержанием термина из естественных наук - это тоже своего рода псевдоморфоза. - С.192
[5] Флоровский Георгий, протоиерей. Пути русского богословия. - Вильнюс, 1991. - С.56.
[6] Там же. - С. 68.
[7] Цымбурский В. Новый возраст России. // Русский журнал (интернет-издание), 4 октября 2007 г. http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Novyj-vozrast-Rossii

73



роль в участи мира, сперва европейского, а затем глобального объединенного мира, выстраиваемого и создаваемого Евро-Атлантикой' [8].
Попытка осмыслить логику тысячелетней российской истории, включая и события трагического XX века, и распад СССР, используя концепт псевдоморфозы, и даже создать собственную глобальную геокультурную концепцию представляются весьма интересными. Тем более, когда это делает человек, обладающий исключительной исторической эрудицией, каковым, несомненно, был рано ушедший из жизни В.Л. Цымбурский (один из ведущих отечественных специалистов по гомеровскому эпосу, между прочим). Вместе с тем концептуализация Цымбурского представляется несколько идеологичной. Его вполне можно понять так, что некие чуждые российской природе формы, привнесенные извне, были насильственно навязаны Руси/России и драматическим образом деформировали развитие автохтонной русской цивилизации. В этой редакции, в этой интерпретации подобная теоретизация легко становится основой идеологического и политического антизападничества. Хотя философские подходы Цымбурского, конечно же, значительно сложнее изложенной выше схемы и содержат немало нюансов, которые игнорируют интерпретаторы, пытающиеся создать на базе исследований ученого некий утилитарный идейно-политический инструмент.
Органическая псевдоморфоза. Итак, эпоха Петра I - универсальное, хрестоматийное воплощение механизма псевдоморфозы на российской почве, аналог стесненного бытия мистической арабской культуры в жесткой эллинистической оболочке. Но ведь в пространстве истории существует и некое обратное, диаметрально противоположное или, скорее, зеркальное отражение классической псевдоморфозы. Это ситуация, когда старая, ставшая, 'дряхлеющая', уходящая из истории (по Шпенглеру) культура развивается и разрастается внутри оболочки новой, становящейся, молодой культуры.
В сущности, оба варианта симметричны, оба являют собой некий сходный механизм развития. Применительно к России приятие подобной типологии означает дифференциацию двух вариантов псевдоморфного развития: (1) российское цивилизационное содержание в западной культурной или, в самом широком смысле, социальной оболочке и (2) западное, 'фаустовское' содержание в российских формах.
Две эти модели могут быть наименованы различным образом. Как - это вопрос скорее конвенциональный, чем принципиальный. В конце концов Чарльз Рейч в своей прогремевшей некогда книге 'Зеленая поросль Америки' идентифицированные им типы сознания вообще назвал 'Сознание I', 'Сознание II' и 'Сознание III'. Учитывая то, что Шпенглером псевдоморфная метафорика была использована для описания развития российского цивилизационного содержания в чуждых ему формах, этот тип развития мы будем продолжать именовать просто псевдоморфозой или классической псевдоморфозой. Вариант, в котором, напротив, становящееся выступает оболочкой для ставшего, в частности, ситуацию, при которой западные цивилизационные ценности и смыслы прорастают внутри специфических российских форм, назовем органической (автохтонной) псевдоморфозой, или, если хотите, псевдоморфозой суверенной, по аналогии с суверенной демократией, термином, весьма своеобразно окрасившим идеологическую панораму 2000-х. Доминирует то, чему положено доминировать на национальной почве, - имманентное, автохтонное. Чужеродное, привнесенное занимает положенное ему второстепенное место.
Весьма ярким примером такого рода псевдоморфозы будет современный Китай, где под коммунистической оболочкой и при руководящей роли КПК вызревает рыночная экономика западного типа и расцветает не стесненная социалистическим государством частная, капиталистическая собственность. Очевидна псевдоморфная природа России/СССР периода нэпа. Не столь напрашивающимся, но уместным примером будет СССР периода 'застоя', когда под оболочкой 'развитого социализма' развивались как универсалистские гуманистические смыслы, так и характерные для западного общества потребительские приоритеты.

2. Россия как псевдоморфическое пространство

Для Шпенглера исконно русские цивилизационные смыслы - это прежде всего 'русская душа', 'крестьянин' Достоевский, и т. д. Шпенглер, как известно, трактовал историческое бытие стран, народов и цивилизаций не в терминах закономерности или причинности, а в терминах судьбы. Подлинная, естественная судьбы России и русского народа, по его глубокому убеждению, заключалась в том, чтобы пребывать вне истории. В.Л. Цымбурский, кстати, использует шпенглеровскую идею выпадения

[8] Там же.

74



России из истории и высказывает надежду (если не мечту), чтобы и современная Россия по возможности выпала из борьбы мировых гигантов:
В отличие от В.Л. Цымбурского, который признавался в своей любви к Шпенглеру и его философствованию (хотя ряд аспектов шпенглеровского видения России критиковал весьма жестко [9]), я не поклонник немецкого мыслителя. Мне претит шпенглеровский профетизм, а категоричность суждений, особенно, касающихся будущего, раздражает. Для меня Шпенглер - это такой стилистический Проханов. Представления Шпенглера о русской истории и русской цивилизации кажутся мне стереотипно-мифологическими. Во многом это проявление чисто немецкой тенденциозности, эманация того тренда национальной мысли, которая пыталась неким образом обосновать превосходство Германии и немецкой культуры над славянством и Россией. И если я написал выше, что определенные построения Цымбурского могут быть использованы не самыми приятными в идеологическом отношении силами, то в куда большей степени это относится к Шпенглеру.
Русская цивилизация. Попытаемся, однако, определиться с главным, а именно ответить на вопрос: что есть русская цивилизация? И прежде всего с тем, что является и что не является русским цивилизационным содержанием.
Для Цымбурского цивилизация определяется так называемой сакральной вертикалью: 'Цивилизация - это особое человечество на своей особой земле, осененное, как я говорил, сакральной вертикалью, совокупностью верований, которые соотносят существование этого человечества якобы с последними смыслами и причинами бытия человеческого рода, которые трактуют его как Основное Человечество, а его землю - как Основную Землю. В общем, такая характеристика срабатывает применительно к любой из известных цивилизаций - от древнеегипетской до китайской и евроатлантической' [10].
Это сильное и своеобразное определение. Но мне все же представляется, что совокупности сакральных смыслов недостаточно для характеристики той или иной цивилизации, 'особого человечества'. Смыслами порождаются некие не-духовные, вполне материальные образования: система власти, экономическая структура и т. д. Крепостное право и тот тип сознания, который сделал возможным его существование в России до 60-х годов XIX в., - это в ничуть не меньшей степени детерминанта русской цивилизации, чем православие.
Русская цивилизация, с моей точки зрения, - это определенный набор фундаментальных смыслов и определяемый этими смыслами уклад, способ жизни, типичный прежде всего для крестьянина-земледельца, а также соответствующий тип сознания и экономического бытия, который я называю 'русской аскезой' [11]. Это православие как духовная основа (на протяжении многих веков) народной жизни и остатки языческой традиции, без которой также нет подлинно народной культуры. Это, наконец, татароморфная структура власти на макроуровне (включая все ее рудименты, вплоть до империи, позднего советского 'социализма' и институциональных пароксизмов начала XXI века), сочетаемая с совокупностью традиционалистски, в матрице 'Домостроя', организованных микросоциумов, которые являются убежищем, средой выживания для индивида, укрытием от жесткой радиации макровласти. И баланс этого татароморфного 'макро-' и автохтонного 'микро-' является одной из основ равновесного существования русского/российского социума.
Кроме того, при всей псевдоморфности развития России при Петре I и после Петра, привнесенная извне форма в определенных точках, сегментах, кластерах соответствовала русскому цивилизационному содержанию. А именно, в сегментах именуемых властью и религией. Татароморфная (к XVIII веку уже полностью натурализованная) традиция властвования и православие - это составляющие цивилизационной 'сакральной вертикали', это материализованные смыслы, которые имели возможность достаточно свободно развиваться в России и в XVIII веке, и после, вплоть до большевистской революции.
При этом замечу, что те формы русской жизни и смыслы русской цивилизации, те компоненты сакральной вертикали, которые Шпенглер и Цымбурский полагают имманентными для русского XVII века, на самом деле в значительной степени являются продуктом того же механизма псевдоморфозы, результатом инверсии, мимикрии формы и содержания, имевших место в исторической ретроспективе.

[9] См., например: Цымбурский В.Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993-2006. - М.: РОССПЭН, 2007.
[10] Цымбурский В. Новый возраст России.
[11] См. написанный автором раздел ''Русская аскеза'. Генезис и эволюция феномена' в кн.: Человек в экономике и других социальных средах. - М.: Институт философии РАН, 2008.

75



Шпенглер, который утверждает, что 'примитивный московский царизм - это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня, однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы' [12], в сущности, читает книгу истории с середины абзаца. Царская власть и соответствующие технологии были привнесены на Русь монголами. Система власти, скажем, в Киевской Руси была совсем иной. И лишь с течением времени эта привнесенная форма 'приросла' к автохтонному российскому содержанию, слилась с ним [13].
Но если мы пойдем еще глубже, то обнаружим в русской истории еще одну основополагающую для ее понимания и истолкования псевдоморфозу - и, возможно, определяющую. Первое, чем характеризуется эта псевдоморфоза, - это призвание варягов. Независимо от того, является ли исследователь норманнистом или антинорманнистом, этого факта отрицать нельзя, как и того, что эти привнесенные формы наложили серьезный отпечаток на облик Древней Руси. В.К. Кантор назвал эпоху Петра эпохой второго норманнского (варяжского) влияния [14], и в этом есть глубокий смысл.
Второй составляющей фундаментальной русской псевдоморфозы было крещение Руси. Г.В. Флоровский замечает, что Владимир Соловьев с основанием говорил о крещении Руси Владимиром как о национальном самоотречении, о перерыве или разрыве национальной традиции, - и находил подобный подход почвенным и резонным. 'Язычество, - писал он, - не умерло и не было обессилено сразу, в смутных глубинах народного подсознания, как в каком-то историческом подполье, продолжалась своя уже потаенная жизнь, теперь двусмысленная и двоеверная. В сущности, слагались две культуры: дневная и ночная, причем, носителем 'дневной' культуры было, несомненно, меньшинство' [15]. После 988 г. народная культура выживала в раме христианства, подобно тому, как позже русская культура, сопротивляясь, сохраняла себя в европейских формах, привнесенных Петром, или как православие выживало под спудом атеистического советского социализма.
Таким образом, два великих исторических события - призвание варягов в 862 г. и крещение Руси в 988 г. - знаменуют первую глобальную псевдоморфозу русской истории, с последующей натурализацией привнесенных форм, мимикрией автохтонного содержания и т. д. Вся дальнейшая история Руси/России была предопределена этой связкой двух фундаментальных псевдоморфоз: властной, призванием варягов, и духовной, принятием христианства.
Псевдоморфоза состоявшаяся и гипотетическая. Шпенглер замечает, что победи в знаменитой битве при Пуатье в 732 г. не франки под предводительством Карла Мартелла, а арабы и сделай они 'Франкистан' своим северо-восточным халифатом, 'арабский язык, религия и общество сделались бы господствующими, на Луаре и Рейне возникли бы города-гиганты наподобие Гранады и Кайравана, готическое чувство было бы принуждено выражаться в давно закостенелых формах мечети и арабески, а вместо немецкого мистицизма у нас был бы некоего рода суфизм' [16]. Но, следуя этой логике, надо признать также, что победи в битве на льду Чудского озера в 1242 г. не новгородский князь Александр, впоследствии прозванный Невским, а тевтонские рыцари, на русской земле возникли бы замки наподобие таллинских, русское чувство и русская душа должны были бы выражаться в закостенелых формах католического костела, а вместо православной эсхатологии 'Святой Руси' и 'Третьего Рима' был бы некоего рода немецкий мистицизм.
Иными словами, Шпенглер пунктиром рисует контур псевдоморфозы иного рода и иной интенсивности, нежели та, которая реально возникла в петровскую эпоху. Призрак этого рода катастрофической псевдоморфозы замаячил в России после смерти государыни Елизаветы Петровны, с приходом Петра III, который аннулировал некие русские формы, сущности, смыслы (хотя и подписал Манифест о вольности дворянства), но не под диктатом завоевателя, а добровольно, в силу особенностей своего мировоззрения. Уходя еще глубже в историю, зафиксируем, что аналогичное грубое наложение чуждых форм и чуждых структур завершилось подобным же образом и в случае Лжедмитрия I, приведшего поляков в Кремль и интенсивно полонизировавшего московскую жизнь.

[12] Шпенглер О. Закат Европы. - Т.2. - С.196.
[13] Подробнее см. Королев С.А. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. - М.: Институт философии РАН, 1997. - С.52-59.
[14] См.: Кантор В.К. Второе норманнское влияние // Человек между Царством и Империей. Сборник материалов международной конференции. - М.: 2003.
[15] Флоровский Георгий, протоиерей. Пути русского богословия. - С.17.
[16] Шпенглер О. Закат Европы. - Т.2. - С.195-196.

76



Тотальная цивилизационная инверсия, трансформация гипотетического в реальное, происходит только после 1917 г., в результате большевистского переворота, и типологическим становится уже развитие и русского национального, и российского имперского, и буржуазного европейского в универсалистских, но притом антизападных формах большевизма. А затем, после отказа от идеи мировой революции, и особенно с началом Великой Отечественной войны, происходит ревитализация, уже в советской оболочке, многих черт имперской культуры (от раздельного обучения до погон и воинских званий, от восстановления патриаршества до фильмов о Кутузове, Суворове и учреждения одноименных орденов), вплоть до возвращения государственного антисемитизма в конце 40-х. Стилистика культуры меняется совершенно по Шпенглеру.
В целом же в истории России можно выделить пять глобальных псевдоморфоз:
1) европоморфная (призвание варягов и затем христианизация);
2) азиатская (монголо-татарское иго);
3) европоморфная (церковные реформы Никона и преобразования Петра I);
4) антизападная (советская), с 1917 г.
Наконец, в ближайшей, неустоявшейся еще истории было (5) возрождение западной псевдоморфозы (горбачевская перестройка и развитие России после 1991 г.).
То есть не пять прохановских империй, а именно пять основополагающих псевдоморфоз. История России, таким образом, псевдоморфна в принципе и практически на всем своем протяжении. Русь/Россия - это пространство псевдоморфозы, и далеко не с эпохи Петра I, а с куда более ранних времен. Сами истоки русской культуры и государственности были, если можно так выразиться, псевдоморфны. С чем это связано - это другой, причем фундаментальный философско-исторический вопрос, который лежит за рамками данной работы.
Кроме того, трудно не заметить, что в российском цивилизационном пространстве (и, соответственно, в российском пространстве власти) существует определенная цикличность псевдоморфозы различного типа и определенные ритмы инверсии, превращающей псевдоморфозу классическую в псевдоморфозу 'органическую'. Идентификация этого механизма для нас весьма важна, поскольку проявляет нечто важное в российской истории, некие скрытые ее ритмы, и потенциально может стать отправной точкой нового ее осмысления.

3. Динамика процесса. Инверсия смыслов

Поскольку Шпенглер использует понятия 'старая' и 'молодая' культура, то есть говорит о возрасте культуры, предполагается, что культура как историческое явление имеет начало и конец, движется от расцвета к, вспоминая название знаменитой книги, закату, дряхлеет, становится неисторичной, причем у старой, 'окостенелой', 'дряхлой' культуры этот закат, естественно, ближе. Таким образом, (социо)культурная инверсия становится неизбежной.
Статика и динамика. Но если динамична культура, то не может быть статичным и неизменным псевдоморфический механизм, включающий, вбирающий в себя по крайней мере две (социо)культурных составляющих. Цымбурский, как уже было сказано выше, отмечал постоянное напряжение, существовавшее в рамках этого механизма в России, напряжение между европейскими формами и неевропейскими смыслами, неевропейским содержанием, наполняющим эти формы. Это напряжение представляется ему проблемой, фактором, существенно осложнившим историческую судьбу России. Тем не менее именно это напряжение в псевдоморфных метаисторических конструкциях провоцирует и продуцирует определенную динамику развития. И это динамическое измерение чрезвычайно существенно для понимания логики развития России.
Очевидно, что навязанная форма определенным образом влияет на содержание, на совокупность фундаментальных смыслов. В свою очередь, это содержание, включая совокупности смыслов, присущий цивилизации уклад жизни и матрицы сознания, постепенно адаптируется к форме и также трансформируется.
Цивилизация как особое человечество, в любых формах и оболочках, эволюционирует, и, например, русская цивилизация до монголов, русская цивилизация после монголов, но до Петра, русская цивилизация после петровских преобразований и российское цивилизационное пространство после Брежнева - это очень различные по содержанию, набору 'сакральных' смыслов и вытекающих из них (и из их взаимодействия с внешним миром) совокупности фундаментальных параметров. Тем не менее цивилизационная 'особость' России не исчезает, даже в коммунистическую эпоху.
Но и сама форма изменяется под давлением 'изнутри', под воздействием неадекватного ей содержания. Наконец, содержание, отторгающее чужеродную форму, создает контуры новых

77



форм - внутри старых; возникают некие альтернативы, становятся возможными гипотетические сценарии замены неавтохтонной оболочки.
В действительности взаимодействие между формой (оболочкой) и распирающим ее изнутри неадекватным ей содержанием динамично и изменчиво. И этот динамизм может сформировать более или менее стойкие гибридные, симбиотические содержания, а может привести к тому, что в какой-то момент содержание разорвет оболочку и выступит демиургом новой формы, которая, в свою очередь, будет служить рамой для прежнего доминирующего - и ставшего теперь доминируемым - содержания.
Инверсия и гибридизация. Прорыв формообразующего контура, инверсия содержаний, 'революция смыслов' происходит под воздействием форс-мажорных, экстремальных для цивилизации обстоятельств, прежде всего политических переворотов и геополитических трансформаций. Переворотов, которые могут стимулировать смену цивилизационных смыслов, не говоря уже об изменении системы институтов и властных технологий, как это произошло, например, в 1917 г. Нечто подобное имело место и в 1991 г, когда после длительного периода 'застоя', в рамках которого 'размывание основ' и вестернизация советского общества происходили подспудно, и перестройки, периода относительно открытой борьбы, советская институциональная и технологическая оболочка лопнула, и возобладала иная историческая парадигма, диктующая иные формы развития.
Собственно, марксистскую схему исторического процесса - ригидные производственные отношения, которые сдерживают развитие производительных сил, затем предельное обострение этого противоречия, конфликт и, наконец, ломка устаревшей социальной структуры - в определенной степени можно назвать псевдоморфной. Причем здесь вполне возможна инверсия, что мы и наблюдаем в современном Китае: капиталистические производственные отношения в оболочке социалистического государства.
Но инверсия, инвертированная псевдоморфоза - это лишь один из апробированных историей сценариев. Альтернативой ему, как уже было сказано, является путь гибридного, симбиотического развития. А.С. Ахиезер в свое время обратил внимание на феномен приспособления культуры к исторически сложившимся неэффективным, патологическим социальным отношениям; он говорил о специфическом, раздираемом внутренними противоречиями, расколом воспроизводственном процессе, который включает взаимную адаптацию социальных отношений и культуры [17]. 'Во многих случаях может показаться, что за внешней формой нового скрывается старая сложившаяся культура, использующая лишь новые средства. Это так, но лишь в какой-то степени. Возникает нечто новое, некоторый гибрид, который каждый волен рассматривать как проявление своей культуры...' [18].
Назовем этот вариант развития адаптивным (в противоположность инверсионному). Средства преодоления подобной взаимной адаптации, как и при инверсионном сценарии развития, обычно лежат в политической сфере: это политический переворот и аннигиляция формы.
Небезынтересно, каким образом псевдоморфный механизм движется к критической для своего существования точке инверсии - или, в другом, гибридном варианте, каким образом обеспечивается, при внутреннем напряжении, относительно равновесное существование компонентов псевдоморфной структуры. Здесь очень интересна постановка проблемы, содержащаяся в работах А.И.Ракитова, который, не используя понятие псевдоморфозы и не оперируя категориями формы и содержания, описал, в сущности, движение структуры морфической, органичной, к структуре псевдоморфной.
А.И. Ракитов обратил внимание на противоречивое взаимодействие ядра культуры, малоподвижного, часто ригидного, - и его оболочки, которая защищает это ядро, но защищает не путем отталкивания всех чуждых элементов, а путем их впитывания, преобразования, 'застревания'. Это, собственно, и есть один из основных механизмов образования псевдоморфной структуры - трансформация 'родной', адекватной, органической формы, оболочки при сохранении неизменным содержания, ядра. Ибо ядро - ригидно и мало способно к изменениям.
И акценты здесь расставлены Ракитовым исторически справедливо: не только несчастное, искалеченное, деформированное содержание, которое втиснуто в чуждые и ненавистные ему формы, но ригидное содержание, которое не способно реагировать на вызовы извне. При таком взгляде на процесс Петр I оказывается не некоей внешней для Руси силой, не воплощением злого и враждебного России

[17] См.: Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурный словарь). - Том. III. - М., 1991. - С.267.
[18] Там же. - С.268.

78


рока, ломающего ее историческое предназначение, а частью живых, 'реактивных' российских сил, персонализированным фрагментом чувствительной оболочки культуры, а реформы Петра - некоторым итогом определенной тенденции российского развития.
А.И. Ракитов делает акцент на возможности и последствиях конфликта относительно малоподвижного культурного ядра и значительно более подвижной техногенной и социальной среды: ':На переломах цивилизационного развития, при глубинных трансформациях, глобальных технологических революциях, тем более при переходе от одной цивилизации к другой, - пишет он, - стабильность ядра культуры может оказаться сугубо негативным явлением, мешая адаптации социума к новым условиям жизнедеятельности и тем самым толкая его к саморазрушению' [19]. В сущности, это может быть отнесено к российскому традиционализму как таковому, культурному феномену, характеризующемуся чрезвычайной косностью и крайне болезненной реакцией на любого рода изменения.
Мимикрия и морфоз. Однако саморазрушение - это лишь тренд, вектор развития. Поскольку и сама форма подвержена трансформациям, и цивилизационное содержание обладает способностью мутировать, становиться гораздо более неоднозначным, гетерогенным, гибридным, даже если мы говорим о российском традиционализме. По мере адаптации культуры к форме, по-другому - к системе социальных отношений, внутри псевдоморфной структуры все больше развиваются процессы аналогичные процессам морфоза. Это, напомню, уже не минералогия, а биология [20]. Содержание, которое, по Шпенглеру, заполняет пустоты формы, постепенно становится все более адекватным ей. Иными словами, в каком-то смысле псевдоморфоз провоцирует морфоз.
То содержание, которое было присуще русской цивилизации в XVI веке, последнем веке Святой Руси, породившем эсхатологическую идею 'Москва - Третий Рим', или в переходном от Царства к Империи XVII столетии, к исходу века XIX-го эродирует. Русская культура становится все более светской, 'сакральная вертикаль' дублируется, а отчасти и замещается вертикалью прагматической, утилитарной. А после 1917 г., когда происходит тотальная инверсия, уже православие, некогда составлявшее стрежень 'сакральной вертикали', вынуждено выживать в рамках псевдоморфозы, адаптируясь к советским формам и советским смыслам.
Цымбурский говорит о 'сакральной вертикали' как об универсальном цивилизационном стержне. В таком случае стержень ослабляется, авторитет религии и церкви, во всяком случае, в образованных слоях общества, падает, кое-где замещаясь европейской образованностью, кое-где - европейскими нигилизмом. Уже нет сакральности царской/императорской власти, проблематизируется домостройный уклад семейной жизни, во всяком случае, в городах, 'дух капитализма' заметно теснит 'русскую аскезу'.
Изменяются и иные критические для цивилизационной идентичности параметры. Я уже ссылался на мысль В.Л. Цымбурского о том, что основополагающие смыслы допетровской эпохи, составляющие, по его мнению, основу русской цивилизации, в XVIII веке и далее переплавляются в новые формы: в России развивается геополитическая традиция, соотносящая ее судьбу с судьбой Европы. Хотелось бы добавить, что развивается не только геополитическая традиция и не только традиция, имеющая преемственность с идеями русской исключительности, бытовавшими в XVI-XVII вв. Возникает также традиция политическая, традиция трансляции власти (использую понятие 'политическое' применительно к власти условно, с оговорками, лишь для того, чтобы обозначить некий антипод геополитического в 'сакральной традиции'). Это также комплекс идей, являющийся прямым отрицанием сакральных смыслов, присущих Древней Руси, и тем не менее переплавившихся в русское цивилизационное содержание.
Вообще, трансформация 'сакральной вертикали' - достаточно распространенное явление. Например, в известный период времени протестантская этика, феномен, открытый нам Максом Вебером, составляла стержень 'сакральной вертикали' англо-саксонской цивилизации. Но с течением времени престала быть таковой, как полагают,

[19] См.: Ракитов А.И. Новый подход к взаимосвязи истории, информации и культуры: пример России // Вопросы философии.- 1994. - ? 4. - С.24.
[20] Приведу определение из Википедии: 'Морфоз - ненаследственное изменение фенотипа организма в онтогенезе под влиянием экстремальных факторов среды. Морфозы имеют неадаптивный и необратимый характер. Часто - это грубые изменения фенотипа, выходящие за пределы нормы реакции, в итоге развивается болезнь и может наблюдаться даже гибель организма' (http://ru.wikipedia.org/wiki/Морфозы). Напомню, что фенотип - это совокупность характеристик, присущих индивиду на определённой стадии развития.

79



прежде всего, с распространением идеи и практики кредита. И сейчас сакральная вертикаль евроатлантической, западной цивилизации, очевидно, совсем не та, что во времена отцов-основателей Соединенных Штатов.
История России - это история перманентного конфликта культурного ядра и подвижной, чувствительной оболочки. Но при этом российская история дала огромное количество примеров взаимной адаптации этих двух структурных компонентов культуры, примеров глобальных и частных, окрашенных идеологически и скромно растворенных в ткани повседневности. Адаптация осуществляется посредством мимикрии формы и морфоза как смыслового цивилизационного ядра, так и множества частных, исторически конкретных содержаний.
Вспомним, например, стремительную эрозию содержания, заданного европоморфной петровской 'Табелью о рангах' (1722 г.): всего четыре десятилетия понадобилось для того, чтобы ликвидировать обязательную службу дворян, главный смысл петровской новации. Традиционное русское содержание, адаптировавшись к чисто формальным требованиям новой матрицы государевой службы, радикальным образом трансформировало смыслы, ради которых вводилась означенная форма.
Практически аналогична модель и механизм эволюции Советов, считавшихся официально основой советской государственности. Генетически очевидна связь этой институциональной формы с национальной традицией непосредственной демократии, вечевой, соборной, общинной, не в определении суть, и некими смыслами, которые несет эта традиция. Впоследствии эти смыслы утрачиваются, и форма становится средством легитимации диктатуры партии, политической прикрытием тоталитарного режима. Сходным образом эволюционирует и современная российская демократия, которая, сохранив полный набор западных институтов, шаг за шагом нивелирует присущие им демократические смыслы. Наконец, почти аналогичным образом 'пророс' внутри либеральных рыночных форм корпоративный госкапитализм начала XXI века ('государственные корпорации'). Всего одно десятилетие, и форма - 'рыночная экономика' - несет уже существенно иное содержание.
Вспомним также упоминавшуюся уже ревитализацию имперского содержания, возрождение имперских смыслов, произошедшее во время Великой Отечественной войны: роспуск Коминтерна, восстановление патриаршества, александровский гимн Советского Союза, возвращение погон и 'царских' воинских званий, раздельное обучение в школах: И все это в советской оболочке, в формате первого в мире государства рабочих и крестьян.
Другая модель - мимикрия формы. Цивилизационная форма - это не гладкая однородная поверхность, которую можно сравнить с поверхностью воздушного шара; скорее, это нечто, состоящее из множества формообразующих кластеров, и изменение некоего числа из них означает модификацию формы в целом. Приведем в качестве примера такого изменения хотя бы превращение петровской традиции внесословных ассамблей в сословную, дворянскую традицию балов. Здесь уже форма трансформирует себя, адаптируясь к давлению сословного, традиционно русского содержания. То же самое можно сказать и об упоминавшейся выше имитации имперства после начала Великой Отечественной войны. Школа с раздельным обучением - это, разумеется, определенная локальная форма образовательного и воспитательного процесса, некая социальная 'рама', заключая в себе определенный набор социокультурных смыслов. С неменьшими основаниями можно характеризовать как мимикрию формы тренд, обозначившийся вскоре после демонтажа нового имперства, при Хрущеве. Я имею в виду своеобразный скачок к псевдокоммунистическим формам социальности. А 'застой' - это, в числе прочего, еще и попытка привести в некое соответствие реальное содержание системы, политическое, экономическое, социокультурное, и форму, обрамляющее это содержание (концепция 'реального социализма').

4. Дисциплина в псевдоморфных структурах

Шпенглер говорит об исторических псевдоморфозах, имея в виду преимущественно культуру. Хотя принципиальным представляется его замечание относительно того, что стилистическое единство культуры проявляется в единстве мыслительных форм, единстве образа жизни во всех ее формах: религии, искусстве, политике, экономике, праве. Цымбурский также замечает, что термин 'псевдоморфоза' 'очень подходит к культуре и отчасти социальности России с XVIII по XX век' [21].

[21] Цымбурский В. Новый возраст России (выделено мной. - С.К.).

80



Исходя из обозначенного выше понимания содержания и специфики русской цивилизации, которое (содержание) не сводится только к набору чисто культурных смыслов, можно расширить рамки употребления понятия пседоморфоза в философско-исторических штудиях. Очевидно, псевдоморфические мегамашины могут возникать как в сфере (социо)культурной, так и за ее пределами; мы имеем основания говорить о псевдоморфозах власти, социальной (в узком смысле) псевдоморфозе, экономической псевдоморфозе и т. д. А также о глобальной (в масштабе цивилизации) и локальной псевдоморфозе. Псевдоморфный механизм по своей природе универсален и может существовать в любой сфере. Нас особо интересуют дисциплинарные технологии как род властных технологий и, следовательно, псевдоморфические машины власти.
По Шпенглеру, старая, чуждая, привнесенная в эпоху Петра I из Европы культура задавила молодую, натуральную, русскую. Но что же мы увидим, если проанализируем отдельно российскую систему технологий власти? Мы вынуждены будем констатировать нечто совершенно противоположное: макроструктуры власти, вполне сложившиеся в России уже к последней трети XVII века, подавляют импортированные дисциплинарные технологии, ломают дисциплинарные практики, которые являются коррелятом западной культуры, подавляют их практически везде, кроме милитарных образований. Не буду останавливаться на этом подробно, эта проблематика уже рассматривалась мной на страницах журнала [22].
Петровская модернизация не только подавляет исконное, автохтонное начало, то, что называют русскостью, - она одновременно генерирует архаику, властную архаику в том числе. Так, например, форсированное промышленное развитие при Петре I и после него стимулирует рост крепостных мануфактур. То есть русское цивилизационное содержание реализуется в псевдоморфическом механизме естественным для него образом. Потому что алгоритм существования российской власти на макроуровне общеизвестен: предельная локализация человеческого материала, людских ресурсов. Иначе власть не в состоянии удержать бескрайнее российское пространство, не в состоянии стратифицировать его в пространство власти. Модернизация, таким образом, становится двуединым процессом, который я обозначаю термином модернизация/демодернизация, через слеш [23].
А вот милитарные структуры, также представляющие собой порождение европейского толка дисциплины, сумели противостоять макроструктуре власти - отчасти за счет того, что здесь ставятся под сомнение сами основания этой макроструктуры. Хотя воинская служба при Петре пожизненна, рекруты, то есть крепостные крестьяне, забираемые в армию, становятся лично свободными. Иными словами, армия в какой-то степени выведена за рамки действия локализации как макротехнологии. Хотя бессрочная служба в известном смысле - то же самое крепостное право. Но все же - в известном смысле, не безоговорочно.
Кроме того, милитарная дисциплинарная оболочка, привнесенная с Запада ('полки иноземного строя'), очень быстро натурализуется, отчасти трансформируется и становится органической частью русского строя жизни, своеобразным коррелятом татароморфной системы российской власти.
Почти символическим выражением этой натурализации и этой адаптации становятся военные поселения, крестьянская жизнь в военной оболочке. Экспериментальная псевдоморфная конструкция, за десятилетия своего существования в полной мере доказавшая свою экономическую эффективность и социальную катастрофичность. Военные поселения - это инвертированная псевдоморфоза, это дисциплинарная структура, встроенная в жесткую макротехнологическую машину. Регулярная армия как милитарно-дисциплинарная структура, заимствованная в Европе, натурализуется в России, врастает в русское цивилизационное пространство (подобно тому, как в свое время натурализовался и интегрировался архетип царства). А затем дисциплинарные смыслы заключаются в русскую крепостническую оболочку. Псевдоморфоза здесь очевидна, и не только потому что общеизвестны скандинавские, а если точнее, шведские аналоги системы военных поселений. Хотя в скандинавском контексте военные поселения - это нечто совершенно иное, чем в России, это объединения лично свободных людей. В России материалом становились крепостные крестьяне, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Таким образом, дисциплина, в силу особенностей российского исторического бытия, утвержда-

[22] См.: Королев С.А. Дисциплинарные технологии: Россия и Европа. - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1612005417.phtml?p_ident=ltext_1612005417.p_1001030820
[23] См. Королев С.А. Модернизация и демодернизация в российской истории. Ч. I, II // Философия и культура. - 2009. - ?? 1, 2.
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1612005417.phtml?p_ident=ltext_1612005417.p_0601013923
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1612005417.phtml?p_ident=ltext_1612005417.p_0701015756

81



лась в России неравномерно. То, что было связано с милитарной составляющей, вводилось интенсивно и почти синхронно с Европой, с небольшим лагом. Полки иноземного строя существуют в России с первой половины XVII века. Уже в походах Василия Голицына в Крым участвовали десятки тысяч человек, организованных по-новому, по-европейски. При Петре I был достигнут известный военный паритет с примыкающими к России державами, причем паритет не только по кумулятивной силе армии (которая вплотную зависела от численности и в конечном счете от людских ресурсов страны), но и по организации дела и вооружению.
В то же время за рамками милитарной сферы дисциплинирование внедряется трудно. Тому есть определенные социальные и культурные причины. Города в западно- и даже среднеевропейском смысле, города как центры ремесел и торговли, как университетские центры появляются в России сравнительно поздно. За исключением, вероятно, Новгорода и Пскова, которые тяготели к балтийской, ганзейской модели развития. Однако этот вектор развития был пресечен и, более того, направлен вспять походами Ивана Грозного. Соответственно, и становление гражданских учебных заведений с присущими им специфическими дисциплинарными практиками запаздывает, а процедура экзамена и вовсе утверждается с большим опозданием. Первый из собственно российских университетов (Виленский и Дерптский университеты выводим здесь за скобки) открывается в Москве только в 1755 г., по европейским меркам, чрезвычайно поздно. Равным образом и введение правильного школьного (гимназического) образования откладывается до 60-х годов XIX века.
Так или иначе, российская историческая псевдоморфоза, диагностированная Шпенглером с несколько неестественным сочувствием ('у народа, которому суждено быть вне истории, отнимают саму эту возможность быть вне истории') и Цымбурским с истинным сожалением по поводу исторически излишнего, с его точки зрения, зигзага имперства, инвертируется и в этой, властно-дисциплинарной, сфере превращается в собственную противоположность, в обратную псевдоморфозу. Которая существует параллельно с глобальной (шпенглеровской) социокультурной псевдоморфозой.
После Октябрьской революции происходит очередная инверсия, имперские формы разрушаются, советские накладываются, нахлобучиваются на социум; одновременно происходит подавление и русских, и европейских цивилизационных смыслов советскими. Цивилизационное содержание или то, что от него осталось, заключается в оболочку, определяемую институтами типа Совета народных комиссаров, ВЧК, ревтрибуналов, продразверстки, мобилизации, всеобщей трудовой повинности и т. п. Эта структура не в состоянии 'переварить' совокупность русских и натурализованных европейских цивилизационных смыслов, поэтому эти смыслы уничтожаются, ликвидируются в ходе гражданской войны, многих волн репрессий, снимающих один культурных слой за другим, наконец, в сталинской модернизации.
Прежние дисциплинарные структуры, начиная со старой армии, также рушатся в этом великом историческом катаклизме. И возрождаются уже в новой, 'классовой', революционной оболочке (Красная Армия, Всеобуч и т.д.). В лексикон эпохи входят обороты вроде 'железная дисциплина батальонов пролетариата', 'социалистическая дисциплина труда', а впоследствии даже 'идеологическая дисциплина'. Происходит превращение дисциплины в нечто иное, в alter ego тоталитарного принуждения. Апофеоз процесса приходится на 1940 г., когда вводится уголовное наказание за опоздание на работу. Сохраняя свои формальные признаки, по сути дисциплина становится инструментом подавления. Собственно дисциплинарные технологии выживают далеко на периферии социальности, посредством имитации советских форм.
Вообще, с 1917 г. русское и европейское может существовать только в советской оболочке. Что в полной мере относилось и к дисциплинарным европоморфным структурам. Так, подобного рода оболочкой выступает трудкоммуна как раннесоветская (социализм - это коммуна, общежитие), трудовая (производственная) и одновременно воспитательная форма, наполненная европейским дисциплинарным содержанием и вброшенная в пространство новой, тоталитарной, власти [24]. Возможно, макаренковская коммуна им. Дзержинского была самым совершенным дисциплинарным микросоциумом, существовавшим когда-либо в не в пространстве утопии, а в пространстве реальной истории. Но тут же, рядом, параллельно с системой трудкоммун, разворачивается система ГУЛАГа, порождение и инструмент массового террора, воплощение прямого и жесткого подавления.

[24] См., например, статью автора о возглавлявшейся А.С.Макаренко коммуне им. Дзержинского: Королев С.А. Трудкоммуна. Фабрика автоматической дисциплины // Философские науки. - 2003. - ? 1 -
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2403021648

82



После начала Великой Отечественной войны, примерно с 1943 г., русское и европейское находят вторую жизнь в псевдоимперском. Раздельное обучение в школах выступает как квинтэссенция этого типа дисциплины, как часть сталинского 'большого стиля', переформировавшего огромное количество социальных феноменов и проявлений, от архитектуры до армии.
Хрущевское 'великое десятилетие' (1953-1964): очередная мутация формы, от псевдоимперского до псевдокоммунистического. Псевдоморфический вариант освобождения от сталинизма, от тотального социального принуждения. Бригады коммунистического труда, переход бригадиров из передовых бригад в отстающие (по примеру Валентины Гагановой), народные дружины и т. д. Внедрение, хотя по большей части имитационное, самодеятельности 'снизу'. Все это, по замыслу, должно было держаться на энтузиазме, а не на подавлении. В качестве дисципилинирующего средства все чаще выступает не наказание, а апелляция к силе общественного осуждения; именно в это время появляются, например, товарищеские суды (вспомним также плакаты в общественном транспорте о том, что такой-то проехал в автобусе 'зайцем'). И это - стиль эпохи, стилистика определенного культурного слоя.
Застой - крайне противоречивый период, каковым и должен быть период приближения системы к своему закату, а затем и краху. Для концептуальной стройности определим его как европейское дисциплинарное в советском политическом. В контексте политических практик позднего советизма появляется психушка как архаический инструмент дисциплинирования. Это для маргиналов, пассионариев, беспокойной социально-политической периферии. Выборочное, предельно жесткое и, как уже было отмечено, архаическое дисциплинирование. Развивается система ЛТП, лечебно-трудовых профилакториев. Существует жесточайший отбор и контроль выезжающих за границу и т.д.
На другом дисциплинарном полюсе - официозная, имитационная в своей основе дисциплинарная структура. Она, в частности, вполне отчетливо просматривается в организации населения 'по месту жительства': домкомы, товарищеские суды, разного рода комитеты, прежде всего, ветеранские, и, конечно, партбюро КПСС [25]. Аналогичным образом, по сходным принципам организована и жизнь на предприятиях, в учреждениях, вузах, и даже школах [26].
Вне этих полюсов, в стороне, - милитарный микросоциум: дисциплинарная оболочка снаружи и дедовщина, подавление сильным слабого внутри. Русское архаическое содержание, двухмассовая система, по Канетти, в европоморфных дисциплинарных формах [27].
И, наконец, дисциплина повседневности. Олицетворением ее является вечная советская очередь. А внутри этого феномена советской эпохи - два подвида: очередь за потребительскими товарами (автомашина, мебель, холодильник и т. д.) - отражение тенденции к расширенному потреблению, и очередь выживания, за продуктами, инобытием которой в конечном счете становятся печально знаменитые 'колбасные электрички' (хотя в реальности были также и автобусы, колонны автобусов).

5. Дисциплинарная псевдоморфоза в начале XXI века

В первое десятилетие XXI века мы наблюдаем в России очевидный ренессанс дисциплинарных технологий. После длительного периода, когда дисциплина либо существовала как нечто, утратившее свою изначальную сущность (послушность плюс полезность, по Фуко), трансформированная в одну из жестких техник подавления, либо выживала, имитируя, мимикрируя, обращаясь в фикцию, она внезапно, в течение считанного числа лет, превратилась в заметную технологическую составляющую российской власти.
Обязательные проверки студентов на наркозависимость, введенные в некоторых субъектах Российской Федерации, 'комендантский час' для подростков, не достигших 18 лет, лишение службой судебных приставов права выезда из РФ лиц, признанных по суду должниками, - все это, вне всякого сомнения, дисциплинарные техники. Проверка госслужащих и сотрудников органов правопорядка на детекторе лжи. Попытки возродить систему ЛТП, кульминацией которых стало выступление министра внутренних дел в Госдуме с этим тре-

[25] Подробнее см.: Королев С.А. Коммунальные структуры переходного времени: власть вне контроля? // Россия и современный мир. - 2003. - ? 2 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2403021648.
[26] Фиктивное в своей основе дисциплинирование 60-70-х рассмотрено автором на примере советского студенческого общежития: Королев С.А. Студенческое общежитие 'периода застоя'. Эрозия регламентирующих технологий // Свободная мысль-XXI. - 2003. - ? 7 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2003201847 .
[27] Подробнее: Королев С.А. Истоки дедовщины: двухмассовая система как технологическая модель // Философские науки. - 2003. - ? 6, 7, 8.
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402174150
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402181746
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402183308

83



бованием. Другие инициативы подобного рода - не так давно, например, один из руководителей организации, которая когда-то была известна как ГАИ, а теперь именуется Департаментом обеспечения дорожного движения (ДОБДД), призвал возобновить советскую практику наказания пешеходов за нарушение ПДД наложением взыскания по месту работы [28].
К этому следует добавить многочисленные приступы к контролю над интернетом и, наконец, жесткое политическое дисциплинирование - предельное ограничение возможностей субъектов политического процесса, в основном, путем корректировки действующего законодательства и выработки соответствующих практик воздействия на реальных или потенциальных участников политического или гражданского сопротивления.
Фактически в оболочке демократии (идеологически - 'суверенной демократии'), при наличии полного набора демократических институтов идет внедрение дисциплинарных технологий, адекватных европейскому XVIII-му, в лучшем случае, XIX веку. Вместо органической демократической структуры создается псевдоморфный механизм, камуфлирующий давление власти на еще только формирующееся гражданское общества.
В каком-то смысле первое десятилетие XXI века - это некий аналог, правда, на другом витке исторической спирали, 'периода застоя' - ужесточение политическое, закрепощение индивида как гражданина - и одновременно освобождение этого же индивида как потребителя.
Как представляется, это дисциплинирование вряд ли является осознанной стратегией власти (за исключением, возможно, политического дисциплинирования, связанного с самим ее выживанием). Власть остается реактивной, она каждый раз конкретно подходит к решению тех или иных встающих перед ней проблем. При этом эти проблемы курируют разные ведомства и структуры, что усугубляет асинхронность реакций и увеличивает их многообразие. Но поскольку ментальность власти - одна, стилистика действий - также, то совокупность реакций складывается в довольно связную и последовательную стратегию.
Примечательно вместе с тем, что усиление дисциплинарных технологий совпадает с окончанием упований власти на концепт 'национальной идеи' как на один из возможных инструментов политической мобилизации. Последняя из пяти известных официальных формулировок 'национальной идеи' была озвучена в начале 2004 г., когда президент России на встрече со своими доверенными лицами заявил, что 'мы должны быть конкурентоспособны во всем: и человек, и отрасль, и население, и страна - это должна быть наша национальная идея'. Примерно к этому же периоду и относится начало интенсификации дисциплинарных практик. Что касается инструментов мобилизации, то в последние годы власть предпочитает осуществлять ее посредством акцентирования внешней угрозы (США, НАТО, Эстония, Украина, Грузия).
Причем частное, локальное дисциплинирование осуществляется параллельно с использованием чисто авторитарных практик и на их фоне, в ситуации, когда гипертрофированная исполнительная власть фактически девальвирует все прочие ветви власти: законодательную, судебную, а внутри самой исполнительной власти гипертрофируется фигура 'национального лидера'. В конечном счете такого рода дисциплинирование, порой имеющее весьма архаический, рудиментарный облик, становится реальным содержанием так называемой 'суверенной демократии', наряду с содержанием чисто авторитарным. Хотя, что важно, как и при Петре I, - вторичным, подчиненным, доминируемым компонентом властной структуры.
Происходит типичная для псевдоморфного механизма мимикрия содержания. Теперь европоморфная оболочка либеральной демократии заключает в себя совокупность смыслов, доминировавших в советское время, от традиционного российского патернализма до конгломерата вполне 'левых', посткоммунистических смыслов и содержаний. В этой же оболочке с этими смыслами сосуществует некое адекватное этой форме содержание, пока что сравнительно слабое и, безусловно, не доминирующее. И именно это содержание под воздействием ряда факторов, в том числе и чисто политических, подвергается эрозии, трансформируется, вынужденно мимикрирует. Ревитализированные дисциплинарные технологии начинают во все большей степени вытеснять как практики адекватные системе политической демократии, так и неполитические практики гражданского общества.
Подобного рода дисциплинирование в XXI веке служит уже не языком общения власти с гражданским обществом, а функциональным эквивалентом жестких макротехнологий, способом давления на

[28] Подробнее о функционировании такого рода дисциплинарных механизмов см.: Королев С. Соблазн дисциплины. - Индекс/Досье на цензуру. - ? 29/2009 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1612005417.phtml?p_ident=ltext_1612005417.p_0801221149 .

84



становящееся гражданское общество. Рудиментарные дисциплинарные практики профилактируют становление характерных для гражданского общества типов и методов решения социальных проблем: от наркомании и алкоголизма до борьбы с коррупцией и выполнения судебных решений. Это своего рода агрессия нового содержания, захватывающего чужую - демократическую - форму, становление нового псевдоморфного механизма, нечто подобное тому, что Г.В. Флоровский назвал скрытой экспансией католицизма, имея в виду его трансляцию на Русь через Киев и киевскую ученость.
Но и вне власти, в самом российском обществе отмечаются некие признаки усиления интереса к дисциплинарным техникам: видеонаблюдение в школах и детских садах, инобытие бентамового паноптикона; электронные дневники учащихся; формализация и ужесточение дисциплины в фанатских объединениях; наконец, так называемая 'корпоративная культура', активно внедряемая в постсоветских фирмах. 'Соблазну дисциплины' оказывается подверженной не только власть, но значительная часть общества.
Таким образом, демократия в России все больше становится оболочкой псевдоморфного механизма, имеющей совсем не демократическое содержание. Однако смысл и историческая миссия этой становящейся псевдоморфозы в XXI столетии совсем не тот, что в веке XVIII-м. Ибо то, что триста лет назад, в эпоху Петра I, было набором цивилизационных и социальных смыслов, связанных с культурой европейского типа, и в перспективе могло стать языком общения власти с гражданским обществом, в начале XXI века превратилось в национально окрашенную архаику, инструмент ограничения гражданского общества и профилактирования не связанной с властью гражданской активности.
Этот шаткий псевдоморфный механизм, очевидно, долго существовать не сможет и уйдет из истории, либо уступив дорогу чисто авторитарным методам, либо самоликвидировавшись и дав дорогу гражданскому обществу со всеми присущими ему атрибутами и практиками.

85


"Философия и культура", 2009, ? 6, с.72-85.

Сайт журнала:
http://www.nbpublish.com/fkmag/




















 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве