Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А. Королев
Дисциплинарные технологии: Россия и Европа
 
 
  
 

Те тенденции, тот вектор эволюции власти и, в самом широком смысле, общественного развития, которые Герхард Эстрейх назвал социальным дисциплинированием, Фуко связал с дисципилинарными технологиями власти и движением к дисциплинарному обществу, а Мишо, помимо всего прочего, увязал с эволюцией государственных институтов и полицейским администрированием, стали развиваться в России и в Европе примерно в одно и то же время и во многом в сходных формах. Воинская муштра, регламентация, иерархизация и ранжирование, создание максимально изолированных от окружающего мира воспитывающих локусов, система экзаменов, надзор - все это возникало и укоренялось как в Европе, так и в России с XVII - начала XVIII века. Тем не менее, если оценить состояние европейского и российского общества спустя, скажем, две сотни лет, на рубеже XIX и XX (в преддверии череды русских революций) или сегодня, в начале века XXI-го, нам придется констатировать драматическую разницу. Прежде всего, с точки зрения укорененности дисциплинарных технологий, степени расползания (М. Фуко) 'пятен' дисциплины в пространстве власти и соотношения жестких практик принуждения и более мягких и дифференцированных дисциплинарных технологий.
Что стало причиной этого разрыва? Кричащие цивилизационные различия? Неизгладимый отпечаток монголоморфных макротехнологий, сформировавших в условиях татаро-монгольского ига российскую власть и наложивших отпечаток на все последующие развитие? Длящийся веками раскол русского общества? Социокультурные и, шире, цивилизационные различия в отношении к человеческому телу, специфический православный аскетизм и максимализм, противостоявший западному прагматизму? Типологические различия в макротехнологиях, отсутствие в Европе аналога жесткой локализации (крепостного права в его одиозных российских формах), во всяком случае, в Новое

* Статья подготовлена в рамках исследовательского проекта 'Дисциплинарные технологии в России: генезис и сущность', осуществляемого при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект ? 08-03-00314а).

9



время? Специфика российского недокапитализма? Какие-то мощные пласты, фундаментальные составляющие российского сознания? Попытаемся ответить на эти вопросы.

1. Милитаризация и иерархизация

Дисциплинарные технологии начинают развиваться в России после создания жесткой макротехнологической модели в конце XVII - начале XVIII века (закрепощение крестьянства, уничтожение автономных социальных пространств типа области Войска Донского, бессрочный сыск беглых, рассмотрение побегов холопов/крестьян уже не в контексте гражданско-правовых отношений, а как уголовного преступления и т. д.) [1]. И начинают развиваться, не вытесняя, не замещая ее, постепенно демонтируя и преобразуя прежнюю структуру власти, а - параллельно, на фоне и под влиянием ее [2].
Некий этап в развитии власти и ее инструментов завершается, и в ситуации перехода от старой Московской Руси к Российской империи перед властью встают новые задачи и новые вызовы, что стимулирует поиск новых инструментов воздействия на человеческие множества. Первыми непосредственными вызовами, которые побудили власть к введению новых форм обращения с человеческим материалом, явились вызовы внешние, потребности военного характера, то есть преобразование войска в регулярную армию. Хотя в России XVII - первой половины XVIII вв. войско/армия была не только силой, призванной противостоять врагам внешним и, в отсутствие полиции, подавлять возмущения внутренние, но и осуществлять нормализацию пространства власти в самом широком смысле этого слова.
Конечно, полки иноземного строя были на Руси и до Петра, во всяком случае, с времен Алексея Михайловича. И в 1647 г. был даже принят Воинский устав, который, как известно, необходим не войску, дворянскому и стрелецкому ополчению, а армии. Но сфера действия этого регламентирующего документа, по мнению специалистов, была чрезвычайно узкой, а его роль как реального регулятора повседневного воинского быта крайне незначительной. Тем более что, как специально подчеркивает Ключевский, в период после падения царевны Софьи и до того, как Петр стал полноценным государем, регулярные части русского войска были расстроены; из 66 тысяч солдат иноземного строя, участвовавших в участвовали в крымском походе 1689 г. под началом Василия Голицына, к рубежу XVII - XVII веков осталось менее четверти [3]. Поэтому принятие Воинского устава в 1717 г. - это, по сути, знаковое, символическое со-

[1] Авторское понимание понятия макротехнологии см. в кн.: Королев С.А. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. - М.: Институт философии РАН, 1997.
[2] Если говорить о религиозном дисциплинировании, то здесь, как полагает В.М. Живов, точкой отсчета являются 30-е годы XVII в., а поворотным пунктом - никоновские реформы.
[3] Ключевский В.О. Сочинения. В 8-и томах. - Т.4. - М.: 1958. - С.65.

10



бытие, знаменующее интенсивное внедрение дисциплинарных практик в российскую действительность.
Уже в этом документе проявляется вся парадоксальность процесса 'дисциплинирования России': наряду с множеством формализованных практик, призванных внедрить и регламентировать воинскую муштру, Устав ужесточал и расширял сферу применения жестких, отнюдь не дисциплинарных мер, устанавливал множество новых проступков и преступлений и вводил ряд новых наказаний (среди которых преобладали смертная казнь в различных формах и жестокие телесные наказания).
Специалисты по военной истории полагают, что основой для Устава 1717 г. стали шведские воинские артикулы, в которые были добавлены элементы, заимствованные из немецких, голландских, датских и французских законодательств, и собственные изменения. При этом в русском компилятивном варианте были сделаны значительные отступления от шведских образцов прежде всего в системе наказаний, более суровых, чем в оригинале [4]. Эта двойственность, этот дуализм, это присущее российской власти стремление обеспечивать дисциплину посредством ужесточения наказания, просматривается в процессе утверждения дисциплинарных технологий на всем протяжении российской истории.
Конечно, ужесточение системы наказаний как средство обеспечения воинской дисциплины не было изобретением российской власти. Еще Густав II Адольф (1594-1632), король Швеции из династии Ваза и выдающийся полководец, для поддержания дисциплины ввел в своей армии суровые телесные наказания и муштру. Как утверждается, именно в шведской армии XVII века появился печально знаменитый шпицрутен. Но здесь важна не только точечная фиксация ситуации, а тенденция, вектор развития. В России ужесточение, основанное на действии макротехнологий, стало доминирующим трендом на многие века.
Попыткой глобального, т. е. не только милитарного, дисциплинирования стала Табель о рангах ('Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных'), утвержденная Петром I в 1722 г. В основу этого базового для российской истории документа также легли заимствования из аналогичных европейских регламентирующих документов, прежде всего, французских, прусских, шведских и датских. Если Воинский устав представлял собой базовый регламент внесословной армии, пришедшей на смену дворянскому ополчению и стрелецкому войску, то Табель о рангах, регулируя механизм государственной службы и иерархизируя всех на этой службе находящихся, оставляла возможность выдвижения представителям низших сословий, прежде всего через воинскую службу.
Петровская Табель о рангах - вполне в духе общеевропейского дисциплинарного вектора. Более того, она даже по форме соответствует

[4] Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). - Ч. 1. - По изданию 1902 года. - Allpravo.ru. - 2003.

11



тенденциям классической эпохи, тяготевшей, как отмечал Фуко, к составлению наиболее наглядной классификации по внешним признакам и составлению исчерпывающих таблиц тождеств и различий [5]. Петр I, правда, занимался не концептуализацией сущего и упорядочиванием, 'таблоизацией' реальных отношений, он, скорее, выступал их демиургом. Если хотите, он осуществлял концептуализацию реальности не таковой, какова он есть, а таковой, какой она должна стать.
На основе 'Табели о рангах' осуществлялась частичная и прикладная иерархизация, охватывающая лишь незначительную часть общества, привилегированное сословие и тех, кто имел шанс влиться в него. Но принцип социальной иерархизации продолжал внедряться преемниками и последователями Петра, сфера его действия постепенно расширялась, формы проявления мультиплицировались в диапазоне от формализации статуса мещанства и учреждения купеческих гильдий до, уже в советское время, иерархизации рабочего класса и 'колхозного крестьянства' (передовики, победители соцсоревнования, орденоносцы, депутаты всех уровней, члены партийных комитетов опять-таки всех уровней и т. д.)
Наконец, важнейшей - не по масштабах, а по смыслам - составляющей петровских дисциплинарных устремлений стали ассамблеи и, в более широком смысле, регламентация проявлений повседневной жизни, из которых самыми знаменитыми были запрещение ношения бород и русского платья. Ассамблеи были введены Петром I в декабре 1718 г., хотя, по разысканиям историков, первые подобные мероприятия состоялись еще в 1714 г. В петровском указе смысл и цели этих собраний формулировались так: 'вольное в котором доме собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела; ибо тут может друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, притом же забава'. Посещать ассамблеи мог широкий круг лиц: 'с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, также знатным приказным; тож, разумеется, и о женском поле, их жен и дочерей'.
Соглашусь с историками, которые считают, что ассамблеи были школой общественной жизни, где проходили практические занятия по выработке навыков светского обхождения и умения 'жить по-европейски', формой, при помощи которой утверждались новые формы общения [6]. Ассамблеи носили не только всесословный характер, но, что принципиально важно, предполагали участие в публичных светских мероприятиях женщин наравне с мужчинами. Петр, в своих реформаторских начинаниях шедший по наиболее радикальному пути, приказал, между прочим, чтобы в Москве на ассамблеи явля-

[5] Фуко М. Слова и вещи. - СПб., 1994. - С.12.
[6] Комиссаренко С.С. Культурные традиции русского общества. - СПб.: 2003. - С.131; Семенова Л.Н. Очерки истории быта и культурной жизни России. Первая половина XVIII в. - М.: 1982. - С.205.

12



лись 'все дамы старше 10-ти лет, если не хотят подвергнуться тяжкому наказанию' [7].
Дисциплинарные установления бытового характера утверждались угрозой немыслимых для Европы (во всяком случае, за подобные проступки) кар, то есть с опорой на тот же предельно жесткий макротехнологический аппарат, что и новая армейская дисциплина. Создавался механизм контроля, выявлявших лиц, отлынивавших от утверждавшихся царем норм публичной жизни [8]; за неявку на ассамблеи полагались суровые наказания; то же касалось ношения бород и русского платья.
Забегая вперед, заметим, что от ассамблей как формы внесословного общения с течением времени остались лишь танцы, эта своеобразная форма социализации, общения, а также тренинга и дисциплирнирования тела. Бальная культура внедрилась и расцвела в России, в то время как культура всесословного или внесословного общения, публичной беседы на общественные темы отошла далеко на второй план, сохранившись только как сословная форма, в виде дворянских салонов.
Линия на европейское дисциплинирование России продолжалось и в послепетровский период. Отметим учреждение в 1732 г. Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, по большому счете, первого в России военно-учебного заведения современного типа. Идеальная модель корпуса, задуманная его создателями, 'идеологический' посыл власти были связаны именно с 'мягким' дисциплинированием, чуждым грубому принуждению, основанному на страхе. Особенно это заметно в регламентирующих документах екатерининской эпохи. Различение дисциплины как школы, выучки - и принуждения, основанного на страхе, здесь очевидно: корпус должен воспитывать и дисциплинировать, прибегать к необходимой строгости, но так, чтобы 'не произвести в юношах вредительных воображений страха, которые трудно истребить, когда единожды вкоренятся' [9].
Отметим здесь также внедрение принципа экзамена - 'экзамена в науках и экзерцициях' - причем, экзамена публичного. Ведь экзамен - это своего рода универсальная форма дисциплинарного воздействия. Существовал и штрафной журнал, где фиксировались все проступки учащихся, т. е. описанная Фуко система дисциплинарной записи.
Впрочем, определить Шляхетсткий корпус как военно-учебное заведение можно лишь с одной оговоркой - в корпусе, в отличие от многих

[7] Комиссаренко С.С. Указ. соч. - С.137.
[8] В Петербурге контроль за посещением ассамблей осуществлял генерал-полицмейстер Дивиера, которому надлежало являться к хозяину дома вместе с писарями и фиксировать фамилии всех присутствующих.
[9] Устав Шляхетского сухопутного кадетского военного корпуса для воспитания и обучения благородного российского юношества (1766 г.)// Хрестоматия по истории педагогики. - Т. IV, Ч. I. - М., 1938. - С.147.

13



аналогичных европейских заведений, обучали не только военным, но и общеобразовательным предметам. Тем самым, как справедливо отмечается многими исследователями, не только закладывались основы общеобразовательного направления в обучении наряду с обучением профессиональным, но и фиксировался статус корпуса как учебного заведения двойного назначения, готовящего как военнослужащих, так и гражданских чиновников.
Любопытным с точки зрения проблематики нашего исследования учреждением был и созданный в 1764 г. Институт благородных девиц. Та же закрытость дисциплинарного локуса, принцип изоляции обучаемых от внешнего мира (отгораживание, по терминологии Фуко), предполагающий ограниченность посещений ('ибо часто с людьми без разбору общение вне и внутрь онаго весьма вредительно'), та же детальная регламентация быта и повседневной жизни ('ежедневно переменять столовое белье'), вплоть до гигиенических процедур ('чтобы девицы после еды полоскали во рту') и т. д. Разумеется, не зубы здесь важны, а формирование дисциплинированных индивидов, которые подчиняются регламентации, причем даже регламентации мелкой и притом касающейся частной/личной жизни.

2. Утопия воплощенная и не воплощенная

В екатерининскую эпоху заканчивается первый виток внедрения дисциплинарных технологий в России, занявший без малого век. В основных чертах он повторял и во многом копировал европейский опыт и европейские формы. Следующий этап был иным, он вышел за пределы создания 'пятен дисциплины', за рамки создания дисциплинарных форм для привилегированного сословия и отразил масштабы России и амбиции российской власти. Речь идет о широкомасштабном проекте дисциплинирования российского населения, и прежде всего наименее подлежащего такому дисциплинированию крестьянского населения, эксперименте по широкомасштабной стратификации российского пространства, военных поселениях.
Говоря о военных поселениях начала XIX столетия [10], следует вспомнить определенные, уже существовавшие ранее формы, в особенности военные поселения Новая Сербия и Славяносербия, а также некоторые другие аналоги военных поселений, существовавшие в XVIII в.: ландмилиция, поселенные полки на южных границах, в частности на оренбургской и сибирской линиях (эту преемственность, отмечает, кстати, Т.Н.Кандаурова). Во всяком случае, здесь военнослужащие получали землю, которую должны были возделывать. Но если Новая Сербия и Славяносербия своим возникновением были обязаны конкретным историческими обстоятельствам, когда те или иные командиры вывели в

[10] Первое военное поселение было создано А.А. Аракчеевым в 1810 г. в Климовичском уезде Могилевской губернии; в значительных масштабах идея стала осуществляться после войны 1812-1813 гг.

14



Россию из сопредельных государств своих подчиненных и поступили на русскую службу, ситуациям, разрешенным с учетом задач и потребностей России в приграничных областях, то военные поселения XIX века были уже проектом, системой.
Однако и здесь надо сделать оговорку. Новая Сербия и Славяносербия были поселениями казацкого типа, то есть сферой действия традиционалистских структур власти, в известном смысле еще не вписанными в макроструктуру или вписанными в нее однобоко, только обязанностью несения военной службы [11]. С известными оговорками, с точки зрения принадлежности или непринадлежности к глобальной властной макроструктуре, основанной прежде всего на технологиях жесткой локализации (крепостное право), подобные макроструктуры можно определить как автономные социальные пространства. Таковым была, например, до восстания под руководством Булавина область Войска Донского. Более того, казачьи городки и область Войска Донского в целом - в известном смысле антипод военных поселений XIX века. Ибо в одном случае социум строится от микро- (причем традиционалистского микро-) к макро-, в другом - макроструктуры проецировались, налагались, 'нахлобучивались' на локальные социумы. В одном случае из солдат делали солдат-земледельцев, наделяя их землей, в другом - земледельцев превращали в земледельцев-солдат, обременяя их воинской муштрой. Хотя, конечно, в военных поселениях часть контингента составляли отслужившие (не менее 6 лет) солдаты, посаженные на землю (что отдаленно напоминало 'ново-сербскую' модель).
Фактически с конца XVIII века мы фиксируем параллельное, но далеко не синхронное и не равновесное развитие двух родов дисциплины. Первая - это социальное дисциплинирование, использование властью дисциплины как инструмента взаимодействия с привилегированным сословием и даже с гражданским обществом (или, если не вдаваться в дискуссии о том, что такое гражданское общество и существовало ли оно в России, - просто обществом) и воздействия на это общество. Вторая - милитарная дисциплина, пределы действия которой власть всячески пытается расширить, наложив ее на гражданские структуры или создавая структуры симбиотические, гражданско-милитарные. 'Пятна дисциплины' для микросоциумов - и экспансия милитарного дисциплинирования.
Действительно, ассамблеи могли посещать десятки, в крайнем случае, сотни людей (оговаривалась, что лица, на которых возлагалось проведение ассамблей, должны были предоставить для мероприятия не менее четырех комнат или залов [12]), в Сухопутном шляхетском корпусе

[11] Практически все воинские подразделения, созданные на территории Новой Сербии и Славяносербии, еще в 80-х годах XVII века, то есть задолго насаждения военных поселений по модели Александра I - Аракчеева, были переформированы и утратили характер иррегулярных поселенных частей.
[12] Семенова Л.Н. Указ. соч. - С.203.

15



предполагалось обучение двухсот кадетов (две роты по сто человек), 200 воспитанниц предполагалось иметь и в Смольном институте благородных девиц. А армия втягивала в себя сотни тысяч [13].
И именно на этом фоне появляется заманчивая идея сделать часть общества армией-обществом, идея военных поселений. В каком-то смысле, с точки зрения ментальности, методологии, здесь можно усмотреть аналогию между разделением Иваном Грозным государства на земщину и опричнину. Экономической подоплекой проекта было представление о том, что можно и должно создать обученный воинский резерв без увеличения расходов на армию, путем совмещения солдатами военной службы с занятием сельским хозяйством.
Примечательно здесь, что так называемые поселённые войска формировались как из солдат, прослуживших в армии, так и из местных жителей, главным образом крестьян. И что статус поселенца передавался по наследству - дети военных поселенцев с 7-летнего возраста зачислялись в кантонисты, а с 18 лет переводились в воинские части. И что бремя поселенца было практически пожизненным - с 45 лет поселенцы уходили в отставку, но несли службу в госпиталях и по хозяйству. Очевидно, что это не есть дисциплина в чистом виде, скорее, некая гибридная система: локализация, базовая для России макротехнология, и на основе локализации - жесткая дисциплина, предполагавшая, как о том многократно писали, детальную регламентацию всех сторон жизни поселенцев. Жизнь в военных поселениях сочетала наиболее одиозные черты как солдатской, так и крестьянской жизни, на протяжении всего года крестьяне проходили военное обучение, производились телесные наказания и т. д.
Вероятно, военные поселения возможно рассматривать не как чисто милитарные образования, но и как прообраз некоей более широкой дисциплинарной структуры. Так, Т.Н. Кандаурова полагает, что военные поселения стали основой формирования нового социокультурного поля, обращая внимание на то, что в округах военных поселений была создана система начального и среднего специального образования, налаживалась подготовка педагогических кадров для нее, работали военно-учительские институты. Иными словами, в контексте нашего исследования это означает, что были сделаны определенные шаги к синтезу милитарной и гражданской дисциплины.
Причины упразднение военных поселений в 1857 г., за четыре года до отмены крепостного права, неоднозначны и отчасти даже не вполне ясны. Долгие годы доминировало представление о том, что милитарная организация была тормозом на пути хозяйственного развития,

[13] Уже к концу царствования Петра, замечает Ключевский, всех регулярных войск, пехоты и конницы, числилось от 196 до 212 тысяч, да 110 тысяч казаков и другой нерегулярной рати, не считая инородцев, плюс балтийский флот в составе 48 линейных кораблей и до 800 галер и других мелких судов с 28 тысячами экипажа. См.: Ключевский В.О. Сочинения. - Т.4. - М.: 1958. - С.68-69.

16



что непрерывная и внесезонная воинская муштра препятствовала нормальному осуществлению земледельческих работ, и в то же время мелочная регламентация всех сторон жизни крестьянства была источником постоянно воспроизводимого протеста, несколько раз выливавшегося в восстания; иными словами, военные поселения изжили себя и экономически, и исторически. Однако последние работы отечественных историков ставят эту версию под сомнение, выдвигая достаточно серьезные аргументы в пользу того, что система военных поселений была экономически состоятельна, даже эффективна, и ее распад едва ли был связан и с кризисом подневольного крестьянского труда [14]. Более того, в этом контексте следует отметить попытки некоторых историков по-иному взглянуть и на роль крепостного права в истории страны в целом, в частности, по-новому объяснить длительность его существования в России. Б.Н.Миронов, например, склоняется к тому, что причина исторически длительного существования крепостничества в России в том, что оно, в сущности, не изжило себя экономически [15].
Очевидно, упразднение системы военных поселений было выбором прежде всего не экономическим и не социально-политическим (т. е. сделанным под давлением череды восстаний военных поселенцев), а выбором пути развития власти и властных технологий. Утопия глобального милитарного дисциплинирования была отринута. В той исторической точке, когда отмена крепостного права была уже вопросом ближайшего будущего, власть предпочла двигаться по аналогичным Европе рельсам: использование прямого подавления (в постепенно сокращающихся масштабах), смягчение макротехнологических инструментов (прежде всего, локализации и системы наказаний, сформированной государством), усиление 'пятен дисциплины', т. е. развитие дисциплинарных практик на микросоциальном уровне и поддержание зарождающихся практик саморегуляции становящегося гражданского общества (в частности, системы местного самоуправления, земств и т. п.). Это действительно был выбор власти, выбор исторического пути и, не в последнюю очередь, собственного лица. Другой вопрос, что импульса реформ 1860-х хватило ненадолго, и эволюция российской власти уже через полвека пошла по принципиально иному пути.
Идеи масштабного пространственного дисциплинирования периодически возникали и возрождались; однако, это были уже идеи создания системы социумов не милитарно-трудового, а, скорее, воспитательно-трудового характера. Тут следует вспомнить проект публициста народнического толка С.Н. Южакова - 'План всенародного

[14] См., напр.: Кандаурова Т.Н. Военные поселения в России: аспекты экономической истории// Экономическая история. Ежегодник. 2000. - Москва: 2001. - С .559-608.
[15] См.: Миронов Б.Н.. Социальная история России периода империи (XVIII - начало ХХ в.): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. - Т.1. - СПб.: 1999. - С. 401.

17



обязательного среднего образования', обнародованный в 1895 г. и названный им самим 'просветительной утопией' [16]. Южаков призывал осуществить полное гимназическое образование для всего населения обоего пола, обязательное для всех и осуществляемое 'без всяких затрат со стороны государства, земства и народа'. Идея Южакова заключалась в том, что гимназии, в которых уже в мае нет занятий (это месяц отведен под экзамены), должны летом трудом своих учеников обеспечить собственное существование и вместе с тем дать своим ученикам среднее сельскохозяйственное образование. Проект был разработан самым детальным образом: оптимальные размеры гимназических хозяйств и численность работающих/обучающихся в них; вопросы приобретения земли под гимназические хозяйства; специализации - зерновая, садово-огородническая, молочная, ремесленная и т. д. Нетрудно уловить определенный аналог с импульсами, которые дали жизнь системе военных поселений, - там речь шла о хозяйственном самообеспечении армии, здесь же - о самоокупаемости системы среднего образования.
В советское время это именовалось 'реакционным прожектерством народников'. Однако аналогичные идеи стали практически реализовываться в послеоктябрьский, советский период, прежде всего через создание системы трудкоммун [17]. Причем трудкоммуна в советское время была не только (пере)воспитательным и/или образовательным учреждением. Во всяком случае, в руководимой А.С. Макаренко в коммуне им. Дзержинского дисциплина не была лишь средством выполнения производственных задач или воспитания; при всей прагматической полезности дисциплины она была ценностью сама по себе и сама по себе была целью. Не случайно в дисциплинарном пространстве коммуны был столь силен момент ритуальный, и не случайно Макаренко столь настойчиво подчеркивал значение 'способов чисто механических' в укреплении дисциплины [18]. 'Я от своего первого коллектива не требовал, чтобы они не крали. Я понимал, что на первых порах не могу убедить их ни в чем. Но я требовал, чтобы они вставали, когда нужно, выполняли то, что нужно. Но они воровали, и на это воровство я смотрел до поры до времени сквозь пальцы' [19].

[16] Южаков С.Н. Основы среднеучебной реформы (1896 г.). Он же. Просветительная утопия (План всенародного среднего образования. 1895 г.)// Хрестоматия по истории педагогики. - Т. IV. - Ч. II. - М., 1938. - С. 172-186. Проект, как известно, в свое время был жестко раскритикован В.И. Лениным.
[17] Объем данной статьи не позволяет остановиться на этом аспекте подробнее; отошлю читателя к одной из своих публикаций: Королев С.А. Трудкоммуна. Фабрика автоматической дисциплины// Философские науки. - 2003. - ? 1.
[18] Макаренко А.С. Мои педагогические воззрения// Макаренко А.С. Педагогические сочинения в 8-и томах. - Т.3. - М.: 1984. - С.356.
[19] Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания// Макаренко А.С. Педагогические сочинения в 8-и томах. - Т.4. - М.: 1984.- С.151.

18



Однако дисциплинарная утопия А.С. Макаренко, как и вся не столь идеальная и совершенная, как его образцовая трудкоммуна, система перевоспитания в целом, просуществовали недолго. Трудкоммуны функционировали в основном в системе НКВД и были расформированы после падения Г. Ягоды. Истинной причиной этого поворота явился, очевидно, все-таки не фактор субъективный, личностный (куратор системы - 'враг народа'), а то, что в ситуации гигантской социальной ломки и осуществления мобилизационной политики власть сделала ставку на сверхжесткие технологии. Воспитание и дисциплинирование казались медленным и малоэффективным способом обеспечения послушания и эксплуатации человеческого материала. На место воспитания встала идеологическая индоктринация, дисциплину заменила система прямого подавления. Собственно, перелом произошел еще до того, как были расформированы трудкоммуны, - ведь еще в 1935 г. были введены расстрел и заключение в ГУЛАГ для малолетних правонарушителей [20].
С другой стороны, система всеобщего среднего образования, выстроенная в советское время, была создана именно за счет ресурсов государства и не имела никакого сходства с моделью военных поселений или гимназий-хозяйств. И именно эта система стала основным (наряду с армией) носителем дисциплинарного начала в СССР, правда, в специфическом, советско-российском варианте. При этом надо помнить, что значительно раньше была выстроена система чисто производственных, без всяких образовательных или воспитательных амбиций, локусов, - колхозов. Последние держались, конечно, в первую очередь жесткими макротехнологическими инструментами (фактическое прикрепление колхозников к земле, угроза репрессий за саботаж и нерадивость, репрессии по принципу социальной принадлежности - кулаки, 'бывшие'), но определенные элементы дисциплинарных технологий все же присутствовали - трудодни как род надзора и соответствующие им дисциплинарные записи, во всяком случае.
Последние десятилетия советской эпохи стали временем всестороннего и тотального кризиса власти, всех ее технологических структур. В то же время механизмы гражданского общества, действие которых могло бы придать устойчивость макросоциуму, не были наработаны, и именно в силу того, что технологии власти и их давление на общество препятствовали появлению и укоренению этих механизмов. Последствия этого были негативными и разнообразными, от распада страны до разрастания дедовщины в армии и архаизации коммунальных пространств, утверждения права сильного в структурах повседневности. Здесь опять-таки нет возможности останавливаться подробно на всех

[20] Из постановления ЦИК и Совнаркома СССР 7 апреля 1935 г. 'О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних': 'Несовершеннолетних, начиная с 12-летнего возраста, уличённых в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или в попытках к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания'.

19



аспектах кризиса дисциплинирования на излете советской эпохи; поэтому отошлю читателя к опубликованным ранее работам [21].

3. Специфика России

М.Фуко, опираясь на анализ европейского опыта, констатировал, что власть неназойливая, власть, не выставляющая себя напоказ, власть почти невидимая снижает потенциал сопротивления ей. Иными словами, для отправления подобной власти требуются меньшие политические издержки [22]. Но российская власть исторически была в большей степени ориентирована на усиление механизма подавления, чем на минимизацию сопротивления. Минимизация сопротивления - слишком чужеродная и изощренная идея для менталитета российской власти.
И некоторые другие ключевые положения Фуко могут быть адаптированы российской реалиям лишь с достаточно серьезными оговорками. Например, тезис о том, что власть, уповающая на систему дисциплинарных воздействий, - более дешевая, чем власть, опирающаяся на прямое подавление и насилие [23]. В стране, где система ГУЛАГа производила, по некоторым оценкам, до десяти процентов ВВП, а в колхозах крестьяне работали за символические, не обеспеченные ни деньгами, ни продуктами, трудодни, за 'палочки', версия о 'малорасходной дисциплине' не кажется аксиоматичной. Если цена человеческой жизни ничтожна и труд людей ничего не стоит, то и издержки власти, управляющей через насилие, не столь велики, как может показаться. В России это есть 'дешевая власть'.
При этом попытки увеличить полезность человеческого материала, с которым имеет дело власть, имели место даже в ГУЛАГе. Российские историки, в частности, проанализировали и показали, как и в каких формах осуществлялось стимулирование в ГУЛАГе [24]; аналогичным образом существовали, как уже было сказано, дисциплинарные элементы в структуре колхозов, социумов, выстроенных при помощи весьма жестких технологий.
Фуко отмечал, что действия социальной власти нового, дисциплинарного, типа должны быть максимально сильными и распространяться как можно дальше, без провалов и пробелов. Но провалы и пробелы в России были нормой. Собственно, были пятна дисциплины - и все прочее пространство было пространством пробелов, разумеется, с точки зрения дисциплинарной власти, потому что власть жесткая, мак-

[21] Королев С.А. Истоки дедовщины: двухмассовая система как технологическая модель// Философские науки. - 2003. - ?? 6, 7, 8; Королев С.А. Студенческое общежитие 'периода застоя'. Эрозия регламентирующих технологий// Свободная мысль - XXI. - 2003. - ? 7; Королев С.А. Коммунальные структуры переходного времени: власть вне контроля?// Россия и современный мир. - 2003. - ? 2.
[22] См. Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. - М.: 1999. - С.319-320.
[23] См. там же.
[24] См. Бородкин Л.И. Механизмы 'перековки': Стимулирование труда в раннем ГУЛАГе// Россия и современный мир. - 2005. - ? 3 (48).

20



ротехнологическая по-своему стратифицировала те пространства, до которых не добиралась власть дисциплинарная, и доминировала в тех пространствах, где дисциплинарные технологии так или иначе функционировали.
Проанализировав действие дисциплины на двух примерах - организации сопротивления эпидемии чумы в отдельно взятом городе и паноптикона, универсальной машины наблюдения, используемой для наблюдения над заключенными, Фуко резюмирует: 'Итак, два образа дисциплины. <:> Движение от одного проекта к другому, от схемы дисциплины в отдельном исключительном случае к схеме повсеместного надзора зиждется на историческом преобразовании: на постепенном распространении механизмов дисциплины на протяжении XVII-XVIII столетий, их расползании по всему телу общества и образовании того, что, вообще говоря, можно назвать дисциплинарным обществом' [25].
В России это движение от одной модели к другой, от 'краев общества' к его фундаментальным институтам, от выполнения 'отрицательных функций' к некоему позитивному дисциплинированию было проблематичным. Санитарные кордоны во время эпидемий чумы и холеры, #пятна дисциплины (армия, военно-учебные заведения, школы) - и огромные территории, заполненные крестьянским населением, огромные зоны макросоциума, к которым дисциплинарные техники либо не применялись, поскольку власть уповала на иные механизмы властвования, либо были неприменимы. Очаги дисциплины скорее удушались окружающей их стихией грубого принуждения или эманациями традиционалистской, 'домостроевской' власти.
Военный историк Ганс Дельбрюк, характеризуя прусскую армию, в которую приходилось зачислять множество насильственно завербованных людей, сомнительных элементов и просто сброда, писал: 'В тактические единицы, крепко скованные дисциплиной и муштрой, можно было вливать и людей, не особенно отличающихся своей доброй волей; им приходилось слушаться команды офицера и проделывать все вместе с другими. Чем дисциплина становилась лучше и чем больше на нее можно было полагаться, тем меньше цены стали придавать доброй воле и другим моральным качествам рекрутов. Таким образом, различные свойства постоянной армии взвинчивали, так сказать, друг друга вверх: масса впитывала элементы, сами по себе не воинственные и враждебно настроенные; дисциплина делала их пригодными и давала возможность ставить в строй все большее количество таких элементов; но чем материал становился хуже, тем, в свою очередь, нужнее для него являлась твердая форма - дисциплина, которая почти заставляла отдельную личность расплываться в тактической единице' [26].

[26] Фуко М. Надзирать и наказывать. - С. 305-306.
[26] Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. - Том 4. - М.: 2001.

21



Это, по сути, - описание универсального механизма дисциплинирования социума: в костяк, составленный уже прошедшими дисциплинарную школу, встраивается некое количество недисциплинированных, даже антидисциплинарных элементов. И если дисциплинарная структура состоятельна, микросоциум функционирует как эффективная социальная единица.
Но, в отличие от армии, в российском социуме не было дисципилинированного ядра, к которому можно было бы добавлять множества дисциплинируемых. Такое ядро не удалось создать, и, вероятно, даже такой задачи не ставилось. Скорее, в России было ядро принужденных, подвергшихся воздействию жестких технологий, добавление к которым некоего количества дисциплинированных или потенциально готовых принять дисциплину как язык общения с властью не меняло общей картины.
Там же, где дисциплинарный скелет социума перемолол чужеродные элементы, интегрировал их в себя, не теряя при этом своей идентичности именно как дисциплинарного социума, эффект этого процесса оставался временным и нестойким. В ситуации конфликта, тем более, в ситуации кризиса властных технологий происходит инверсия, и доминирующим компонентом системы становится антидисциплинарное меньшинство, которое подавляет инертное и готовое подчиниться дисциплине большинство. Таков, в частности, механизм разрастания дедовщины в советской, а позднее в российской армии.

4. Крах дисциплины

Почему все же Россия не стала 'дисциплинарным обществом' в фукианском его понимании? Каковы причины исторического краха дисциплинарных технологий в России?
(1) Конечно, сыграло роль то, что они были привнесены на русскую почву извне, не автохтонны. Подобно, кстати, доминирующим на Руси монголоморфным макротехнологиям [27]. Но последние в известной мере автохтонизировались, сумев где-то опереться на русскую ментальность, где-то преобразовать ее 'под себя'. А западная дисциплина во многом так и осталось инородным вкраплением в российскую властную техноструктуру.
Грань между жесткими технологиями, организующими пространство власти и определяющими его облик, и дисциплинарными технологиями достаточно условная, размытая. И, по-видимому, условием перехода к дисциплине Нового времени является накопление определенных предпосылок, черт в рамках предыдущей системы власти и постепенная ее эволюция. В России дисциплинарные технологии стали внедряться раньше, чем общество созрело для этого, дисциплина вводилась тогда, когда необходимого потенциала для ее внедрения в ткань общества не существовало, поэтому дисциплинирование и опиралось

[27] Подробнее об этом см.: Королев С.А. Бесконечное пространство. - С.52-59.

22



на насилие и принуждение. Т. е. на механизмы, которые являют собой антипод дисциплинарных техник.
(2) Но это еще не объясняет причин исторического краха дисциплины европейского типа в России. Различны по своей генетике и структуре российское и европейское общество, различен человеческий материал, с которым работает власть в России и на Западе. Фуко писал о 'геополитике города'. Не всего властного пространства, а именно города, как средоточия любых новаций. Гражданское общество зарождается в городе и расплывается по пространству традиционалистских архаических социумов. Фуко констатировал расползание дисциплинарных техник по всему пространству власти. Хотя у него как будто не так просто отыскать примеры расползания дисциплинарных технологий на сельские социальные пространства. В России же, похоже, дисциплина обречена остаться 'геополитикой города' навсегда. Даже в начале XXI века негородские пространства выглядят почти безнадежными в смысле возможности дисциплинирования составляющих их человеческих множеств.
В России основную массу населения составляло крестьянство, причем закрепощенное, обработанное, 'схваченное' макротехнологически крестьянство. Физическое тело крестьянина дисциплинировать невероятно трудно, во всяком случае, пока он остается крестьянином. Только в армии это тело подвергается дисциплинирующим воздействиям, с большим или меньшим успехом. Но социальное тело крестьянина можно заставить. Принуждение не требует тренинга, оно требует разового усилия. Но здесь нет школы жеста, культуры движения и т. д., есть только результат. И не имеет значения рациональность распоряжения телом.
Таким образом, на протяжении столетий дисциплинированию подвергается не крестьянская масса, а все те человеческие множества, которые существуют за вычетом этой массы, - или же множества, выдернутые из этой массы. То, что перестает ею быть, например, рекруты. В любом случае, это несколько процентов населения, абсолютное меньшинство: армия, полиция, чиновничество, предприниматели:
Иными словами, речь не идет о всеобъемлющей дисциплине, которая медленно, но верно проникает во все складки общества. Скорее, имеет место дисциплинирование очаговое, локальное, дисциплина в разрозненных социумах, привилегированных как в геополитическом отношении (города), так и в социальном (дисциплинирование главным образом привилегированного сословия - вместо петровского принципа внесословной дисциплины), дисциплина пятнами. Но и эта очаговая дисциплина трансформируется и отступает под давлением макротехнологий на слабые дисциплинарные практики; конкуренция жестких методов с мягкими в России неизбежно ведет к победе жестких.
(3) Но сказать, что в Европе и в России были социумы разные, в различной мере продвинувшиеся в направлении правого гражданского общества, - недостаточно. Важно то, что Русь, Рос-

23



сия была не только принципиально иным общество, нежели Европа, но и являлась расколотым обществом. Вообще, если вспомнить идеи А.С. Ахиезера, много писавшего на эту тему, раскол - это основная характеристика российского общества, то, что определяет и предопределяет все остальное [28].
Дисциплинирование - это европеизация. В цивилизационном, социокультурном, ментальном отношении большая часть российского общества/населения противостояла импульсам, идущим с Запада. И православие как доминирующая религия, и, в более широком смысле, культура, пространство которой в значительной части определялось началом православным, противостояли западным влияниям и попыткам сделать эти влияния доминирующими.
В свое время автор выделил и исследовал феномен 'русской аскезы', ментальной парадигмы, сформировавшейся в России и основанной на готовности довольствоваться [29]. Однако стоит подчеркнуть, что 'русская аскеза' имеет не только экономическое измерение. Человек, обреченный на борьбу за выживание и не ставящий пред собой иных задач, кроме поддержания своего существования на предельно скромном, зачастую минимальном уровне, не способен бороться за свободу и свое человеческое достоинство. Хотя, будучи выдавлен за грань выживания, способен к бунту. Но что не менее примечательно - причины бунта часто не только и не столько экономические, сколько социокультурные. Иными словами, человек выживающий, если борется, борется не за свободу, а за свою автохтонную модель выживания ('картофельные бунты', как известно, произошли не из-за того, что российского крестьянина лишили возможности выращивать картофель:).
Поэтому когда мы говорим о почвенности, приемлемости, востребованности на Руси/в России технологий прямого подавления, мы должны принимать во внимание и этот раскол на тех, кто руководствовался 'русской аскезой' и готов был принять прямое 'отеческое' (государево, государственное и т. д.) принуждение как норму, - и тех, кто мыслил свое существование в рамках иных матриц поведения, например, аскезы 'немецкой', по своей типологии протестантской, или даже готов был адаптироваться к стихии совершенно антиаскетического авантюрного капитализма.
(4) Если мы попытаемся, оставаясь в рамках рационального мышления, установить, зачем российская власть прибегала к сверхжестким технологиям подавления, к избыточному насилию там и тогда, когда в том, не было, казалось, никакой необходимости, то едва ли сможем дать ответ на поставленный вопрос. Понять логику действия власти возможно, если мы будем исходить из того,

[28] См.: Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. М.: 1991. - Тома 1-3;. Ахиезер А.С. Труды. - М.: 2006, и др.
[29] Королев С. Русская аскеза. Поминальное слово 'духу капитализма'// Независимая газета. - 15.12.1998.

24



что она обращается с человеческими множествами так, как они это ей позволяют. То есть мера насилия связана прежде всего не с целесообразностью, а с возможностью этого насилия. Хотя соображения целесообразности, разумеется, существуют и также имеют значение.
Технологии насилия, технологии прямого подавления, доминировавшие в России на протяжении едва ли не всей ее истории, - это то, что вытекает из возможности. А проявления дисциплинирования, расползание 'пятен дисциплины' по российскому пространству власти - это следствие определенным образом понимаемой целесообразности. Но уже в процессе движения вдоль этого дисциплинарного вектора, 'вектора целесообразности', возникают соблазн и возможность внедрять дисциплинарные практики, опираясь на прямое принуждение, навязывать их силой. В связи с этим российское дисциплинирование приобретает облик, существенно отличный от европейского, - оно становится не сравнительно мелким и мягким, каким его описывает Фуко, рисующий, кстати, скорее идеальную модель дисциплины, чем ее реальный образ, а мелким и жестким.
(5) И последнее. Сказать, что в России не было интереса к дисциплинированию, потому что не было стимула к увеличению полезности из-за того, что человеческие ресурсы были неисчерпаемыми, было бы упрощением. Человеческие ресурсы были в недостатке, во всяком случае, до XVII века включительно (и феномен сопаса, который специально исследовал автор данной статьи [30], тому свидетельство). Потом проблема дефицита человеческих ресурсов в значительной степени потеряла свою остроту. С середины XX века в собственно России, снова наступает эпоха дефицита людей. И эта ситуация только усугубилась после распада СССР.
Утверждая связь существующих человеческих ресурсов, с одной стороны, и типов технологического воздействия на человеческие множества, с другой, мы принимаем презумпцию рациональности власти. Но так ли власть рациональная? Если нет, если власть не руководствуется в первую очередь принципами разумности и целесообразности, а следует своей собственной логике, отличной от нашей, то не рискуем ли мы впасть в ошибку, заблуждение, иллюзию? И не является ли слишком очевидной презумпция того, что избыточность ресурсов побуждает власть обращаться с ними жестко и расточительно, а скудость человеческих ресурсов активирует 'мягкие' дисциплинарные технологии? Да, побуждает, поскольку в любой ситуации есть, по крайней мере, два вектора, два парадигмы ее развития, но является ли вектор рациональный определяющим?
Думаю, что если существует тип власти, которая рассматривает человека как природный ресурс и действует, превращая все историческое

[30] Королев С. А. Сопас как феномен власти// Человек между Царством и Империей. Сборник материалов международной конференции. - М.: 2003. http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_0112163641

25



снова в природное (В.А. Подорога) [31], то она существует и действует невзирая на наличие или недостаточность этих ресурсов. Во всяком случае, так было в советское время, и прежде всего в период между двумя мировыми войнами. Эта власть всегда будет действовать так, как если бы человеческие ресурсы были неограниченны.

* * *

И, наконец, о современной российской ситуации, о реалиях и практиках власти XXI века. На протяжении многих столетий в российском пространстве власти, как и в пространстве европейском, существовал конфликт, своеобразная конкуренция между жесткими технологиями прямого подавления и более 'мягкими' дисциплинарными практиками. Дисциплина в определенном смысле, с оговорками представляла собой более 'прогрессивный' вектор эволюции власти, нежели техноструктуры, существовавшие до нее. И одним из исторических поражений России как общества была полная и тотальная победа жестких макротехнологий - и историческое фиаско дисциплины.
Однако времена меняются, и начиная со второй половины XX века все более отчетливо проступает несоответствие практик тотального дисциплинирования основным параметрам мирового развития и, если хотите, технологиям гражданского общества. Современный мир - это мир, где в значительной степени уже исчезает необходимость в дрессуре тела для выполнения большинства жизненно необходимых функций. Эра конвейеров, как и эра вышколенного, вымуштрованного войска, уходит. Иными словами, дисциплинирование постепенно перестает быть необходимым инструментом достижения полезности, производственной, экономической эффективности. Она остается орудием, при помощи которого обеспечивает послушание, т. е. инструментом власти.
Этот процесс превращения дисциплины старого типа в нечто едва ли не архаичное идет рывками, с возвратами назад и перерывами. В частности, в первое десятилетие XXI века в силу ряда конъюнктурных и, хотелось бы верить, преходящих причин (вроде активизации международного терроризма) дисциплинарные методы контроля (прежде всего, тотальное видеонаблюдение, современное воплощение бентамовой идеи паноптикона, прослушка телефонных переговоров, контроль электронной почты и т. п.) обрели определенную легитимацию. То есть произошла ревитализация того, что, казалось бы, уже было преодолено опытом развития западного гражданского общества.
Однако активирование идей всеобщего надзора и наблюдения связано не только с политической конъюнктурой. Это также отражение определенной тенденции развития общества, 'цивилизованного

[31] Бессознательное власти. Беседа с В.А. Подорогой// Бюрократия и общество. - М.: 1991.- С.60.

26



мира', возможно, не определяющей, но достаточно мощной. Тем не менее, дисциплинирование, зародившееся на подходах к Новому времени, становится вчерашним днем власти, примерно тем, чем становились жесткие технологии властвования по мере утверждения дисциплинарных структур. К сожалению, приходится констатировать, что в России власть в последнее десятилетие стремится развивать и мультиплицировать дисциплинарные технологии, уподобляясь в каком-то смысле тем генералам, которые воюют на прошедшей войне. Но это уже другая проблема, и, будем надеяться, нам еще удастся к ней вернуться.

27


"Философия и культура", 2008, ? 10, с.9-27.

Сайт журнала:
http://www.nbpublish.com/fkmag/


Илл.: Военный устав Петра Великого 1716 г.
Отсюда: http://history.scps.ru/news/news.asp?id=43



































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве