Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Модернизация и демодернизация в российской истории.
Часть 2
 
 
  
 

4. Между правыми и левыми: столыпинская реформа


Российские модернизации XX века происходят в качественно иных условиях, нежели ранее. Возникает современного типа политика, связанная с политическими партиями и выборами, появляются современные СМИ и, следовательно, возможность массовой индоктринации населения, в связи с этим изменяется роль идеологии. Власть получает возможности мобилизации иного типа, чем мобилизации периода Новой истории, - и, что не менее важно, возможности массовых репрессий в отношении тех, кто противостоит моблизационным, модернизационным проектам. В то же время даже временный сбой в функционировании мобилизационных механизмов и машины подавления способны привести к жестокому кризису власти и обвалу всех структур государственного управления.
Основные принципы аграрной реформы, провозглашенной 9 ноября 1906 г. знаменитым 'Указом о выходе из крестьянской общины' и не вполне справедливо названной 'столыпинской', были разработаны еще до первой русской революции С.Ю.Витте, отвергнуты тогда Николаем II и стали реализовываться только под воздействием революционных событий 1905-1906 гг. [1] Реформа, позволившая крестьянам выходить из общины и предполагавшая переселение значительных масс

* Окончание. Начало см.: 'Философия и культура', 2009, ? 1. Статья подготовлена в рамках исследовательского проекта 'Российская модернизация и антимодернизационные тенденции', осуществляемого при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект ? 08-03-00174а).
[1] Следует отметить, что позиция автора идеи реформы, С.Ю.Витте, в частности, по поводу необходимости свободного выхода крестьян из общины с течением времени существенно менялась. Ср., напр.: Витте С.Ю.Воспоминания. - Т.2.- М.: Соцэкгиз, 1960. - С.509-511 и С.534-535.

37



крестьянства на восток страны, как и реформы 60-х годов, не породила, в ядре, в структуре процесса, параллельных демодернизационных сдвигов. Это было, как представляется, связано с двумя обстоятельствами. Во-первых, модернизационное усилие власти, направленное прежде всего на разрушение сельской общины и создание класса мелких земельных собственников капиталистического типа (все прочее, включая программу переселения и колонизационные потоки, представляло собой не цели, а средства, при помощи которых планировалось достичь намеченных целей), парадоксальным образом наложилось на укорененную, во многом традиционалистскую народную мифологию. Колонизационные поползновения, мечты о новых плодородных землях, жили в русском крестьянстве веками, временами порождая очень своеобразные коллизии и социальные драмы.
Далее, реформа Столыпина (как реформы 1860-х годов) решала проблемы не только назревшие, но перезревшие. То, что община через сорок лет после 'освобождения крестьян' превратилась в главный тормоз экономического развития России, в начале XX века было ясно уже не только ориентированным на модернизацию представителям политической элиты, но и достаточно широким слоям русского общества.
И третье, что сыграло роль в том, что традиционалистское большинство населения достаточно сдержанно прореагировало на реформу и не обнаружило энергии сопротивления, толкающей страну назад, к демодернизации и, как предельный случай, архаизации, - это умеренность, нерадикальность и постепенность реформы. Конечно, выход из общины и гигантских масштабов миграция населения на восток страны и особенно возвращение больших масс населения с новых земель, которые они оказались не в состоянии освоить ни технически, ни социально, порождали напряжение в обществе. Но градус этого напряжения не был столь высоким, чтобы мы могли говорить о демодернизационном откате как о прямом следствии реформы. Собственно, столыпинская реформа лишь скорректировала ситуацию в направлении развития капиталистических отношений в деревне и модернизации отсталой социальной структуры России, но не обеспечила радикальное, тем более быстрое и радикальное, изменение ситуации. По определению самого П.А.Столыпина, осуществляемые его правительством преобразования - это 'скромный, но верный путь' [2]. Потому фундаментальная историческая задача неизбежно оставалась нерешенной. Следствия 'мягкой' модернизации очевидны: умеренность сопротивления - и одновременно сохранение наиболее болезненных проблем российской деревни, а значит, и всего русского общества.
Чрезвычайно значимым стало то, что впервые модернизационная программа, инициированная властью, столкнулась не только с оппозицией консервативно настроенной части правящей элиты и/или сопротивлением традиционалистского большинства. Проект аграрной модернизации страны получил жестких оппонентов слева - социал-демократов, трудовиков, левых кадетов и т. д. Иными словами, по социальному телу России прошла принципиально новая линия раскола, 'правые - левые', оказавшаяся, по большому историческому счету, гораздо более опасной, нежели традиционный раскол на 'прогрессистов' и консерваторов (или прогрессистов и традиционалистов).
Иными словами, хотя столыпинская реформа не породила жесткого антимодернизационного драйва, те проблемы, которые она не смогла или не успела решить, в известном смысле сделали неизбежными революции 1917 года. В действительности модернизацию страны, и прежде всего аграрную реформу, необходимо было начинать по крайней мере на одно десятилетие раньше, хотя бы с начала царствования Николая II. Однако в середине 90-х годов власть была не готова к фундаментальным преобразованиям. И не только ригидные элементы в окружении нового монарха, но и те, кто впоследствии стал проводником реформы [3]. Итогом стало то, что и эта модернизация, после катаклизмов первой русской революции, стала вынужденной, и, как и многие другие, осуществлялась в условиях жесточайшего социального и политического цейтнота.

5. Вхождение в индустриальное общество: сталинская триада

Индустриализация, коллективизация, культурная революция, знаменитая сталинская триада. В действительности - создание крупной, но архаичной с точки зрения системы социальных отношений индус-

[2] Столыпин П.А. Нам нужна Великая Россия: Полн. собр. речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906-1911 гг. М.: Молодая гвардия, 1991. - С.96.
[3] С.Ю. Витте в своих знаменитых мемуарах откровенно пишет о том, что в середине 90-х гг. XIX столетия он, после некоторых колебаний, не подержал идею свободного выхода из крестьянской общины (см.: Витте С.Ю. Воспоминания. - Т.2.- С.508-511).

38



трии и формирование нового, не урбанизированного, бесправного пролетариата из числа выдавленных из деревни голодом и репрессиями людей. А также жесткая стратификация и архаизация сельского пространства, фактически, разрушение деревни. Наконец, так называемая культурная революция, которая, ликвидировав неграмотность и подготовив кадры для отечественной промышленности, медицины, образования и т. п., одновременно создала армию не способных к самостоятельному мышлению, ментально ограниченных людей, объект массовой политической индоктринации. А также, уже вне триединой сталинской формулы, создание многочисленной и хорошо вооруженной армии якобы нового типа ('рабоче-крестьянской') и нового типа интеллигенции. И, как средство обеспечения всех этих целей, избыточное и зачастую стохастическое насилие.
В первой советской модернизации непосредственная и неразрывная взаимосвязь модернизации и демодернизации читается наиболее явственно: в рамках коммунистического пути создание крупной индустрии экономически осуществлялось и могло осуществляться только за счет выкачивания средств из деревни и, в конечном счете, деградации последней и прямой физической гибели миллионов крестьян. Иных источников накопления, необходимых для форсированной трансформации страны, в России/СССР не было. Модернизационный проект реализовывался за счет чудовищной архаизации системы социальных отношений, фактически, установления нового крепостничества. Равным образом, политически советская модернизация могла быть обеспечена только посредством уничтожения класса мелких хозяев, которые к социализму и коммунизму никакого отношения не имели и иметь не могли.
Достаточно очевидно, что объективной необходимости архаизации и закрепощения деревни в 30-е годы XX века в России не было и быть не могло. Иными словами, та логика, которую академик Милов выстраивал применительно к петровской модернизации (и которая не кажется мне бесспорной даже применительно к XVIII веку), здесь совершенно неприменима. Развитие России в последние два десятилетия перед революциями 1917 г. показало, что существует иной, менее болезненный и не связанный с провалом в архаику путь модернизации, путь Витте и Столыпина. Формы и методы сталинской модернизации были обусловлены не объективными потребностями страны, а интересами того специфического режима, который был установлен в России/СССР в результате Октябрьской революции и последующей гражданской войны.
Социально-экономические процессы 30-х годов XX века стали наиболее жестокой модернизацией из всех, когда-либо осуществленных в России: элементы, которые противостояли модернизационной политике, и даже те, которые лишь подозревались в подобном противостоянии или, в силу их классового происхождения или положения, могли подозреваться, безжалостно уничтожались. Так называемые кулаки, 'враги народа', выходцы из привилегированных прежде сословий (дворянство, купечество, духовенство, госслужащие) были дестратифицированы, а в значительной части физически ликвидированы. Разумеется, когда мы говорим о репрессиях и о сталинском терроре, речь идет не только о методах обеспечения модернизации как таковой - речь об обеспечении условий для реализации избранной политической и экономической стратегии, социально-утопического проекта 'социализм в одной стране' в целом.
С деревней в советское время произошло, в сущности, то же, что с промышленностью в петровское и послепетровское время: экономическая эффективность (в сталинской коллективизации, кстати, совершенно иллюзорная) была достигнута ценой экспансии властной архаики. Не случайно утверждалось, что коллективизация - это приход социалистической революции в деревню. Действительно, это было расползание социальных и властных отношений нового типа, распространение действия жестких технологий власти за пределы сформировавшегося в первое послеоктябрьское десятилетие ареала их существования, подобно тому, как крепостные мануфактуры становились в свое время инструментом распространения крепостничества из аграрного сектора в формирующийся промышленный.
С деревней, которая была разорена, экономически самостоятельные, активные элементы которой были подвергнуты почти фукианской процедуре исключения, все, в принципе, ясно. Но в действительности не было создано и то, что в СССР долгое время называли передовой современной индустрией и современным рабочим классом. А.С.Ахиезер справедливо указывал, что субкультура советских предприятий была унаследована от сельских локальных сообществ, от артелей городских работников, что среди рабочих вплоть до конца советского периода преобладали традиционалистские ценности, что эти рабочие не склонны были поддерживать частную инициативу и выходить за рамки традиционализма, сдобренного утилитаризмом, что продолжали существовать мощные пласты

39



архаичных форм труда, которые в конфликте с современными формами, несомненно, оказались бы сильнее, и что даже в начале 90-х нельзя было утверждать, что российское общество прошло стадию реальной индустриализации [4].
И, наконец, ГУЛАГ. Если заимствовать логику академика Милова, то ГУЛАГ также мог бы рассматриваться как своего рода 'объективная необходимость' в ситуации, когда власти неоткуда было черпать ресурсы для освоения богатых сырьем и природными ископаемыми Сибири и Дальнего Востока. Однако для нас существенно, что он был внедрением в модернизационный процесс не просто крепостнических, а хуже-чем-крепостнических отношений, принудительного труда в наиболее жестоких и одиозных его формах. О роли ГУЛАГА в экономике СССР, его удельном весе историки спорят. Мне кажется взвешенной и обоснованной цифра, которую приводит известный специалист по экономике ГУЛАГа Л.И.Бородкин: от трех до, в отдельные годы, десяти процентов ВВП страны [5].
Иными словами, в ходе сталинской модернизации при всех ее технологических прорывах (адепты сталинизма любят повторять, что 'Сталин принял страну с сохой, а сдал с ядерной бомбой') консервировалась социальная отсталость и воспроизводилась чудовищная, крепостническая по своей сути, архаика.
При этом система, распоряжавшаяся гигантскими человеческими и природными ресурсами, оказалась способной обеспечить себе победу в самой масштабной за всю историю человечества войне, создать ядерную и водородную бомбу и оказаться первой в космической гонке.
Итог первой советской модернизации и результаты дальнейшего развития системы были парадоксальны. В очередной раз сошлюсь на А.С.Ахиезера: 'Хозяйственно-экономическая жизнь общества, как она сложилась в апогее советского периода, представляла собой поражающее воображение, невиданное в истории человечества, гигантское натуральное хозяйство в масштабе большого общества:' [6]. Хозяйство очень сложное и, и в силу слабости экономических регуляторов, функционирующее только в ручном режиме управления. При этом, как заметил Ахиезер, создатели этой модели считали, что выполняют некую высшую миссию и призваны нести свои ценности всему миру.
В послесталинский период руководство СССР сознавало необходимость каких-то модернизационных усилий и время от времени достаточно близко подходило к решению начать нечто вроде очередной модернизации. Однако хрущевская оттепель оказалась лишь подходом к несостоявшейся трансформации социальной и политической жизни, по типу позднейшей горбачевской перестройки. Последствия первых же шагов по смягчению политической и социальной системы напугали власть и заставили ее предпринять попятное движение. Модернизация завершилась, так и не начавшись. Однако Сталина вынесли из Мавзолея, в колхозах вместо 'палочек'-трудодней начали вводить денежную оплату труда, а колхозники получили возможность покидать деревню по своему усмотрению, не только по вербовке.
Затем последовала так называемая 'косыгинская реформа', которая была попыткой как-то, хотя бы частично, модернизировать архаические социалистические производственные отношения. Но даже скромнейшие по своему замаху косыгинские проекты были сведены на нет отчасти инерцией системы, отчасти сопротивлением партийной и советской бюрократии, отчасти страхами, которые вызвали сдвиги в некоторых странах Восточной Европы, те же события в Чехословакии 1968 г.
В эпоху Брежнева (так называемый 'развитой социализм'), в ситуации сверхвысоких цен на нефть и при возможности обеспечить за счет этого интенсивный рост ВПК и повышение жизненного уровня народа, мысли о модернизации были окончательно отринуты. Проблема 'осовременивания' страны встала, и достаточно остро, в середине 80-х, когда мировая экономическая конъюнктура ухудшилась, резервы экстенсивного развития системы были исчерпаны, и СССР вступил в полосу всестороннего, системного кризиса.

6. Перестройка. Инверсия политического и технологического

Горбачевская перестройка, в отличие от многих модернизационных попыток, предпринимавшихся в России в разное время, главной своей целью имела не технологический рывок, а трансформацию политической модели, коррекцию однопартийной системы, введение обновленной системы выборов, внедрение элементов свободы слова ('гласность'). Хотя в первые

[4] Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Тт. 1-3. - М.: Изд-во ФО СССР, 1991. Т.2. - С.265-270.
[5] См. Бородкин Л.И. Механизмы 'перековки': Стимулирование труда в раннем ГУЛАГе// Россия и современный мир. - 2005. - ? 3 (48).
[6] Ахиезер А.С. Труды. - С.76.

40



месяцы пребывания М.С.Горбачева во главе партии и звучали привычные для СССР лозунги технократической модернизации, от пресловутого 'ускорения' до совершенно безумных призывов вывести советское автомобилестроение на позиции мирового лидера. И все-таки прогрессистские элементы во власти пришли к выводу, что никакой экономический рывок без модернизации политической системы и системы социальных отношений невозможен. В Горбачеве политик победил секретаря по сельскому хозяйству и докладчика на несостоявшемся пленуме по научно-техническому прогрессу [7].
Если же рассматривать предпринятую Горбачевым масштабную трансформацию в широком историческом контексте, то нельзя не обратить внимания на такую черту горбачевской перестройки, как поистине никонианское стремление войти в Большой Мир, совершенно аналогичные предпринятому в XVII веке исправлению книг универсалистские коннотации процесса.
Соответственно, перестройка предстает не технологической модернизацией, обеспечиваемой за счет расползания социальной архаизации (как это было, например, в 30-е годы), а напротив, политической модернизацией, которая показала несовместимость даже частично модернизированных политических структур (начатки парламентаризма, политической конкуренции, многопартийности, свободы слова) с основами так называемой социалистической экономики. А также нежизнеспособность архаической имперской структуры, именуемой многонациональным Советским Союзом, в ситуации, когда входившие в него республики фактически получили право выбора: суверенитет, независимость - или существование в рамках обновленного каким-то образом СССР.
Процессы политической модернизации не могли быть удержаны в тех ограниченных рамках, которые отводили им архитекторы перестройки, и с какого-то момента стали развиваться, следуя уже собственной логике. Слом тоталитарных скреп привел к активизации центробежных тенденций, и СССР распался на составные части. Советская экономика, державшаяся в последние годы советской системы невероятным напряжением, лишившись опор плановости и государственных гарантий существования, также потерпела крах. Кризис разворачивался на фоне борьбы за политическое доминирование двух центров силы, которыми были уже не царство и священство, а союзное руководство и стремительно консолидировавшая российская элита. Противостояние было воплощено в фигурах Горбачева и Ельцина.
Произошла своеобразная инверсия прежнего модернизационого/демодернизационного механизма, и на выходе из периода политических реформ был получен не технологический рывок, пусть даже достигнутый ценой определенной социальной архаизации, а полная дезорганизация, экономический крах, причем на фоне распада государства. При этом цели перестройки были, как это ни парадоксально, в известной мере достигнуты. То есть страна (правда, уже другая страна, не Советский Союз, а ставшая его преемником Россия) действительно стала более свободной, и в смысле политическом, и в смысле экономическом.
Перестройка, несомненно, зафиксировала, актуализировала и углубила раскол в обществе, и прежде всего неизбывный раскол на западников-реформаторов и традиционалистов-консерваторов. На сторонников конкуренции и адептов социальной справедливости, на иждивенцев и предпринимателей, на тех, кто естественно и органично чувствовал себя в рамках 'русской аскезы', и тех, кто не испытывал ужаса перед перспективой вполне капиталистической конкуренции. Но при этом перестройка (в отличие от постперестроечной политики российского руководства, проводившейся с января 1992 г.), весьма негативно оцениваемая весьма значительной частью населения, не породила яростного, массового сопротивления.
На то есть ряд причин. Во-первых, способность акцентированного сопротивления власти была в значительной мере атрофирована десятилетиями жизни в СССР. Во-вторых, по поводу некоторых целей перестройки в обществе существовал достаточно широкий консенсус (например, относительно введения реальной выборности органов власти или демонтажа однопартийной системы). В-третьих, перестройка, как и модернизация Александра II, ставила в повестку дня не только назревшие, но и 'перезревшие' общественные задачи. И наконец, в-четвертых, силы, выступавшие против перестройки как политической модернизации, в основном, коммунистические, были в значительной степени деморализованы, не ощущали себя легитимными и смогли, причем, лишь частично, преодолеть эту деморализацию только тогда, когда новая власть уже была относительно консолидирована.

[7] См.: Медведев В.А. Перестройка в контексте общецивилизационных перемен. Выступление на Форуме мировой политики 'Двадцать лет, "которые изменили мир"'. Турин, 4-6 марта 2005 г.// http://www.gorby.ru/rubrs.asp?rubr_id=475&art_id=24093

41



7. Постсоветская модернизация. 1991-1998

На рубеже 80-90-х, когда, еще в хронологических рамках СССР, началась первая постсоветская модернизация, российское руководство решало три основных задачи: (1) ликвидация однопартийной системы; (2) по возможности бескровное расформирование Советского Союза; (3) переход к рыночной экономике. Приступ к решению всех трех задач был в значительной степени вынужденным и не терпел отлагательств. В известной мере, с существенными оговорками, эти задачи были решены.
Модернизация прошла два основных этапа. Первый - 1991-1993 гг., основная повестка дня - демонтаж советской системы, символическим завершением которого стали танковые залпы по Белому дому, где располагался Верховный Совет. При всей брутальности методов расставания с советизмом, в России в 90-е были созданы основы демократии современного типа: реальная многопартийность, механизм демократических выборов, элементы федерализма, относительно свободные СМИ. Значительность политической модернизации 90-х проявляется хотя бы в том, что для демонтажа ключевых элементов созданного тогда политического механизма потребовалось не менее пяти лет и множество частных откатов в тех или иных направлениях и ключевых пунктах, определяющих демократичность/авторитарность политического устройства страны. Параллельно с разрушительной/созидательной работой в сфере политической в 90-е осуществлялось форсированное создание основ рыночной экономики, приватизация, передача крупнейших государственных предприятий и корпораций в руки избранных властью собственников, стимулирование частного предпринимательства. После завершения антисоветской революции 1991-1993 гг. это стало основным содержанием процесса модернизации.
Болезненный процесс реальной перестройки страны привел к тому, что по уровню экономического развития Россия была отброшена далеко назад. По различным подсчетам, только в 2006-2007 гг. был достигнут уровень 1991 г. по объему ВВП - и уже при несопоставимой структуре экономики. С другой стороны, именно в начале 90-х были заложены основы более или менее нормального развития России как рыночной экономики, в том числе и фундамент преуспеяния в относительно благополучные с точки зрения темпов экономического развития и уровня жизни первые семь - восемь лет XXI века.
Ценой форсированной системной модернизации стало также резкое падение уровня жизни, углубление идеологического, политического и социокультурного раскола общества, усиление социального неравенства сверх неизбежного при капитализме и рынке, усиление коррупции, что неизбежно в бюрократической системе, существующей независимо от гражданского общества.
Что же касается распада СССР, то не думаю, что этот исторический акт можно отнести к последствиям модернизации. Выше мы уже отмечали, что надо проводить различие между последствиями модернизации и следствиями общей эволюции системы власти, технологического ужесточения и т. п. (в частности, было подчеркнуто, что пик сопротивления в петровскую эпоху, восстание Булавина, было реакцией не на новации как таковые, а на общее ужесточение формирующейся имперской системы). Точно так же распад СССР если и стал результатом модернизации, то весьма и весьма опосредованным, следствием ослабления (уже не ужесточения, а ослабления) механизмов принудительного стягивания Союза в единое целое, и прежде всего краха КПСС и КГБ. Эрозия жестких технологий власти на рубеже 80-90-х привела к тому, что целое начало распадаться. Но это - процесс иного, не модернизационного типа.
В России начала 90-х, по сути, не было социокультурных предпосылок для адаптации населения к условиям рыночной экономики. Не готов был ни 'народ', ни 'элита' (умышленно беру в кавычки оба эти понятия). И практически отсутствовали механизмы и институты гражданского общества, которые, будучи некоей социальной константой, олицетворением стабильности и преемственности, могли быть стать амортизаторами при резкой смене политического режима и экономической модели.
Побочным продуктом модернизации 90-х, если хотите, архаизационной составляющей, аналогом создания крепостной промышленности при Петре I или крепостной деревни при Сталине, стало воссоздание номенклатуры, этого исторически дискредитированного и отброшенного историей слоя, в новых условиях и в новом облике. В какой-то степени это объяснимо. Силового ресурса у ельцинского руководства не было, делать ставку на прямое подавление, как это нередко бывало в ходе предшествующих российских модернизаций, от Петра I до Сталина, было невозможно (даже абстрагируясь от готовности или неготовности к масштабному насилию тогдашней российской власти), степень дезорганизации управления была значительной, и

42



у власти не было иного способа проведения реформ, как проводить их, опираясь на бюрократическую вертикаль, на новую (а по персональному составу в значительной мере старую) номенклатуру.
В отличие от перестройки, ельцинские реформы усугубили раскол общества и в какой-то момент поставили страну на грань гражданского противостояния. Почти открытое проявление корыстных интересов новой элиты (тип и механизм приватизации первое тому свидетельство) и ненависть традиционалистского большинства даже не столько к новациям, сколько к 'новым богатым', усугубили раскол.
Модернизация 90-х была исторически логичным, но в значительной степени стихийным процессом, Российская власть слабо контролировала поток событий, не осуществляла какой-то последовательной и целостной программы а, действуя реактивно, под давлением обстоятельств, решала конкретные проблемы (кстати, Ключевский примерно это же написал в свое время о Петре I [8]). Хотя при этом власть, безусловно, пыталась утвердить некоторые базовые демократические принципы организации общества, на которых, по ее мнению, должна была строиться новая, постсоветская Россия.
Дефолт 1998 г., предопределивший отставку президента Ельцина и вхождение страны в новую полосу развития, подвел итог первой постсоветской модернизации.

Некоторые выводы

Российская модернизация - это не только процесс, который протекает в расколотом обществе. Это не только внутренне противоречивый процесс, который порождает и углубляет раскол. Это также очень своеобразная форма преодоления раскола, причем по большей части вынужденная обстоятельствами. Общество не может бесконечно долго существовать в расколотом состоянии, следовательно, состояние раскола должно быть ликвидировано. Что возможно либо в ходе модернизационного процесса, либо путем демодернизации и архаизации, посредством исторического отката.
В идеале модернизация призвана сделать традиционалистские и архаичные компоненты экономической, политической и социальной структуры более современными, адаптировать их к новациям, 'подтянуть' традиционалистское большинство к модернистскому меньшинству. Но происходит чаще всего обратное: пропасть между традиционалистами и 'модернизаторами' углубляется, и традиционалисты идут не вперед, к европейскими ценностям и структурам, а назад, к архаике.
Хочу напомнить одну весьма актуальную мысль А.С.Ахиезера: 'Архаизация обычно обладает гораздо большим энергетическим потенциалом, то есть массой носителей, способных смести реформу, посеять смуту, уничтожить государство' [9]. Что касается массы носителей, то с этим все более или менее понятно. Но не менее важно зафиксировать амбивалентный характер архаизации, двуединый источник ее возникновения и проявления. С одной стороны, движение в направлении социальной архаики - это способ протеста, возмущения, сопротивления власти как таковой (и в таком случае оно понятно, в каком-то смысле исторически оправданно и, по сути, неизбежно). С другой стороны, это способ сопротивления новациям, точкам роста всего относительно нового, современного, стимулируются ли они 'сверху', властью, или возникают в процессе функционирования гражданского общества (и в этом случае архаизация не имеет исторического оправдания ни по сути, ни по форме). Иными словами, импульсы архаизации могут проявляться в истории как в форме булавинского восстания, так и в уничтожении зажиточных крестьян, 'кулаков', бедняками и батраками в эпоху комбедов и сплошной коллективизации.
Решительная, радикальная модернизация усугубляет раскол и провоцирует архаизацию, либо заложенную в самом механизме модернизации, либо проистекающую из реакции на нее традиционалистского большинства. 'Мягкая', постепенная модернизация не решает стоящих пред властью и обществом проблем, отодвигает их и создает предпосылки для будущих кризисов. Однако беда, если не вина России заключается в том, что модернизация и того, и другого рода является, по сути, вынужденной и проводится с гигантским опозданием, часто под впечатлением тех или иных социальных катаклизмов.
Одна из предпосылок воспроизводства ситуации раскола в едва ли не каждой из российских модернизаций - наличие двух враждебных и потенциально противостоящих друг другу сил: традиционалистского большинства, косной массы, враждебно относящейся к любым новациям и ориентированной на статический идеал, и не укоренной

[8] Ключевский В.О. Соч. - Т.4. - С.62-64.
[9] Ахиезер А.С. Труды. - С.98. При этом Ахиезер замечает, что ''реформаторы в России никогда не располагали значительным потенциалом, даже если они при этом опирались на мощь государства' (там же).

43



в социокультурном пространстве российского общества, ориентированной на Запад властной элиты.
Другой фактор раскола - это образ действий самой власти, которая эгоистична, корыстна (а значит, непоследовательна в решении исторических задач и в реакции на исторические вызовы) и стремится переложить бремя модернизации на плечи населения. Модернизация, которая превращается из фундаментального общественного процесса в корпоративное предприятие, не может быть приемлема для широких слоев общества, причем не только традиционалистских, но и вполне либерально ориентированных.
На протяжении многих десятилетий, если не столетий, власть в России осуществляла экспансию, превращая территорию государства в пространство власти, - за счет подавления и дезинтеграции гражданского общества. В конечном счете, ни у власти, ни за пределами власти не оказалось механизмов, при помощи которых могло быть осуществлено модернизационное усилие, субъектами которого стали бы власть и общество в равной мере. Проще говоря, у власти нет языка, которым она могла бы говорить с населением по поводу модернизации, а у населения нет инструментов, которые могли бы помочь ему услышать и понять власть. Разумеется, под языком в данном случае подразумевается язык особого рода, язык социальный, например, язык дисциплинарных практик, который долгое время был в Европе основным инструментом общения власти с гражданским обществом.
Традиционалистское большинство, сопротивляющееся новациям, видящее в них угрозу основам своего существования, также не имеет средств для того, чтобы найти какой-то иной язык общения с властью, кроме подспудного, молчаливого, пассивного неприятия ее действий или прямого и жесткого противостояния, бунта.
Либеральное, мыслящее по-европейски меньшинство, составляющее в России подавляющее меньшинство, стиснуто с двух сторон властью и доминирующим в обществе, массовым традиционализмом; положение его трагично.
Тем не менее, и сегодня существуют достаточно широкий круг консенсусных тем и проблем, которые могли бы стать содержанием новой - и относительно компромиссной - российской модернизации: техническое переоснащение отечественной промышленности и аграрного сектора, обеспечение политической конкуренции, создание независимого суда и т. д. Причина, почему не реализуется подобная повестка дня, - не страх власти перед модернизацией как фактором и стимулятором потенциальной дезорганизации и раскола, а корыстный интерес части правящей российской элиты. Последняя представляет, скорее, не активную, а реактивную власть, не стремящуюся к решению фундаментальных задач, стоящих перед страной, и предпочитающую инерционное движение в привычном утилитаристском коридоре, во всяком случае, до тех пор, пока внешние условия благоприятствуют такому типу поведения. Если же посмотреть на эту элиту не как на институт власти, а как на определенную социальную корпорацию, то очевидно, что основная ее цель - не благоденствие общества, а власть как таковая, самосохранение и самовоспроизводство, личное материальное благополучие, достигаемое любыми законными, а чаще незаконными способами.
Возможности модернизации в России ограничены и предопределены реалиями российского общества, спецификой его развития и преобразования на протяжении столетий. В.А.Подорога когда-то заметил, что гражданское общество - это анти-власть. Приведу соответствующую цитату полностью: 'Гражданское общество стоит на страже (или должно стоять) общественного интереса, который, конечно, не дан, а вырабатывается в ходе поиска альтернатив каждому возможному принятию решения. Вот почему институты гражданского общества олицетворяют собой анти-власть, они противостоят безмерности захвата властью общественного интереса и подмены его узкокорпоративными целями. Совершенно ясно, что гражданское общество (если оно есть) всегда в оппозиции к действующей власти и не только в качестве отстраненного или 'романтического' критика, но скорее в качестве основного источника ее легитимации' [10].
Очевидно, компромиссное разрешение противоречий между властью и гражданским обществом возможно в ситуации определенного равновесия власти и 'анти-власти'. То есть в ситуации, когда общество способно оказывать власти сопротивление и препятствовать ее непрерывной экспансии, ее стремлению, как выражается Подорога, захватывать часть гражданского общества, делить его территорию, ценности, цели, одно присваивая, другое отбрасывая [11].
В России гражданское общество или просто общество (не будем дискутировать по поводу того,

[10] Подорога В. Диалог с властью?// Индекс/Досье на цензуру. - 16/2001.
[11] Там же.

44



насколько гражданским оно является) за редчайшими исключениями оказывалось неспособным противостоять давлению власти, в частности, во время осуществления модернизационных рывков, трансформаций и ломок. Пассивное неприятие, эскапизм, скрытая и открытая враждебность, слепая и порой фанатичная приверженность к старине, в критических ситуациях бунт - и полное отсутствие инструментов цивилизованного воздействия на власть и каких-либо механизмов, при помощи которых общество может сделать власть нелегитимной.
Иными словами, в России мы фиксируем не условное равновесие власти и анти-власти, а наличие инструментов подавления, при помощи которых власть решает любые свои задачи, и реформационные, и антиреформационные, - и отсутствие специфических для гражданского общества механизмов/техник/практик воздействия на власть, заставляющих власть пересматривать свои методы давления на общество и прибегать к инструментам и технологиям хотя бы дисциплинарного характера. Поэтому модернизация в России, как правило, становилась не социальной трансформацией, в процессе которой достигается и поддерживается определенный баланс интересов власти и общества, и последнее действительно цивилизуется, осовременивается, двигается вперед, а представляла собой 'амбивалентный', то есть двусмысленный с исторической точки зрения процесс, сочетавший продвижение по одним векторам и откат по другим и опиравшийся на технологии подавления как на главный инструмент преобразований.
В случаях же, когда эти инструменты не применялись или не были эффективны ('перестройка'), общество оказывалось перед перспективой дезорганизации, если не соскальзывания в хаос.
Гражданское общество в России, к сожалению, не заполняет всего того социального пространства, которое не стратифицировано властью. Есть еще пространство, скажем так, не-гражданского общества, социума традиционалистского или квазитрадиционалистского типа, со своими механизмами и институтами. Гражданское общество (или элементы гражданского общества) и традиционалистское большинство, о котором я, вслед за А.С.Ахиезером, не устаю говорить, - в России это два феномена, существующие параллельно, в разных измерениях. Член гражданского общества - это обладатель некоей суверенности, являющийся и ощущающий себя обладателем набора прав и свобод (В.А.Подорога). Представитель традиционалистского большинства - это индивид, ощущающий свою зависимость от власти и признающий ее диктат, более мягкий или более жесткий, нормой, не сознающий ценности свободы и не интерпретирующий свою жизнь в категориях прав человека и человеческого достоинства. Власть равным образом захватывает, присваивает и территорию гражданского общества, и пространство обтекающего его традиционалистски устроенного социума. Иными словами, российское общество расколото и в изначальных, базовых парадигмах отношения к власти и сопротивления ей. И эта расколотость сопротивления - сопротивления двух трудно совместимых, относящихся друг к другу с предубеждением и часто ненавидящих друг друга сил - одна из причин, превращающих российские модернизации в противоречивый и исторически двусмысленный процесс модернизации/демодернизации.

45


"Философия и культура", 2009, ? 2, с.37-45.

Сайт журнала:
http://www.nbpublish.com/fkmag/


Илл.: Репродукция плаката "Батрак! Иди в колхоз!", изданного в период коллективизации, из фондов Центрального Музея Революции СССР.
Отсюда: http://visualrian.ru/images/item/102877


































































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве