Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Модернизация и демодернизация в российской истории.
Часть 1
 
 
  
 

Начну с некоторых пояснений. Когда я использую конструкцию модернизация/демодернизация, через слеш, я акцентирую внимание на том обстоятельстве, что, с моей точки зрения, модернизация/демодернизация в России - это часто не два различных, последовательных процесса, а единый двуединый процесс, в саму структуру которого заложены два противоположных, полярных начала. Когда же я пишу: модернизация и демодернизация, соединяя эти понятия союзом 'и', речь чаще всего идет об историческом цикле, о механизме чередования двух упомянутых процессов.
В данной работе автор исходит из того, модернизацию не следует понимать узко, исключительно как процесс перехода от традиционного аграрного к современному индустриальному обществу. Возьмем за точку отсчета определение А.С.Ахиезера, многие идеи и подходы которого близки автору данной работы: модернизация - это 'явление цивилизационного масштаба, то есть она по своей сути форма, сторона перехода от традиционной цивилизации к либеральной, от общества, нацеленного на воспроизводство на основе некоторого статичного идеала, к обществу, рассматривающему повышение эффективности форм деятельности, развитие способности личности к собственному саморазвитию как основу общественной динамики' [1]. Напомню, что Ахиезер не раз говорил, что для него либерализм - это не набор идеологем, либерализм - это развитие [2].
При этом мы будем исходить из того, что приведенное выше определение описывает, по всей видимости, своего рода 'идеальную модернизацию' или, если использовать веберовское понятие, идеальную модель явления, и мы можем и должны анализировать в качестве модернизационных процессы, лишь частично соответствующие понятию полномасштабной, 'идеальной' модернизации; например, процессы, нацеленные на преодоление статичного идеала, не всегда могут сопровождаться

* Статья подготовлена в рамках исследовательского проекта 'Российская модернизация и антимодернизационные тенденции', осуществляемого при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект ? 08-03-00174а). Концепция проекта разрабатывалась в сентябре 2007 г. под руководством безвременно ушедшего из жизни А.С.Ахиезера.
[1] Российская модернизация: проблемы и перспективы ('круглый стол')// Вопросы философии. - 1993. - ? 7.
[2] Либерально-модернистская культура и соответствующий нравственный идеал, подчеркивал Ахиезер в ходе одного из 'круглых столов', нацелены 'на воспроизводство, формирование новых целей, на превращение саморазвития в самоценность'. http://www.gorby.ru/rubrs.asp?rubr_id=490&art_id=24369.

72



адекватным развитием способностей личности к саморазвитию и т. д.
Вообще, к модернизации следует подходить исторически, учитывая черту нормальности, существующую в том или ином обществе. То, что мы оценим как модернизационное усилие в одних исторических условиях, не будет им, по сути, в условиях иных.
Под демодернизацией понимается ликвидация определенных достижений модернизационного процесса, демонтаж структур, возникших в ходе модернизации, возвратное движение, возвращение к ранее пройденным этапам. Крайние формы и степени демодернизации, связанные с реваншем традиционалистских сил, автор связывает с понятием архаизации [3].
Следует отметить, что на этот дуализм российского развития, на противоречивость многочисленных российский модернизаций (или, если хотите, одной, но неимоверно растянутой во времени российской модернизации) уже обращалось внимание исследователями. Так, В.В.Согрин, анализируя содержание фундаментальной работы Б.Н. Миронова 'Социальная история России периода империи (XVIII - начало ХХ в.)' [4], заметил, что 'из картины социальной истории, как она нарисована автором, вытекает не только процесс развития элементов гражданского общества и государства (автор пытается нас убедить, что в этом и есть суть социальной истории России), но одновременно и прямо противоположный процесс - постоянное возвращение к архаичной, по сути мифологической, реальности, - который по своей мощи превосходит движение к гражданскому обществу' [5].
Наконец, в контексте анализа российской модернизации/демодернизации для нас чрезвычайно важно и значимо выявление специфики российских модернизаций - или попыток модернизации - поскольку, как показал А.С.Ахиезер, это попытки модернизации расколотого общества. Однако, что существенно, модернизация - это не только то, что происходит в ситуации раскола, на фоне раскола. В России модернизация - это внутренне противоречивый процесс, который порождает и углубляет раскол. Эта расколотость обусловливает не только цикличность развития: прорыв - откат, реформа - контрреформа, но и наличие двух составляющих, двух начал, двух разнонаправленных векторов движения в самом процессе модернизации.

1. Реформы патриарха Никона как политическая и социокультурная модернизация

Не считая себя специалистом и даже более или менее компетентным дилетантом в богословских вопросах, постараюсь не затрагивать чисто религиозные аспекты и стимулы раскола в русской православной церкви, то есть того фундаментального события русской истории, которое, как принято считать, проложило изначальную и далее только расширяющуюся трещину в толще русского социума. Интересующимся чисто религиозными аспектами процесса рекомендую обратиться к работам В.М.Живова, который много и плодотворно занимался проблематикой религиозного дисциплинирования в XVII в. [6].
Вообще, исправление богослужебных книг, как на то обращал внимание, например, С.Ф.Платонов, началось еще в 1616 г. (когда, заметим в скобках, будущему патриарху Никону было лишь 10 лет). На протяжении многих лет проблема никоим образом не решалась. Приехавший в Москву в 1649 г. Иерусалимский патриарх Паисий попенял молодому царю Алексею Михайловичу и патриарху Иосифу на многие неоправданные и недопустимые 'новшества' в русском богослужении. Иными словами, Никон не просто инициировал процесс введения неких новаций, а исходил из необходимости завершить дело, за которое до него принимались множество раз, но коряво, непоследовательно и неуспешно [7].
Как представляется, мотивы, заставившие патриарха Никона инициировать изменения в обрядности русской православной церкви и необходимое для этого исправление богослужебных книг, достаточно адекватно описаны выдающимся историком В.О.Ключевским [8]. За церковными реформами сто-

[3] 'Архаизация является попыткой инверсионного возврата значимой части населения к господству древних пластов культуры, форм общения; она есть активизация ранее, казалось, отступивших на задний план архаичных ценностей, программ деятельности, значимо продвинутому к догосударственному вечевому идеалу'. Ахиезер А.С. Труды. - М.: Новый хронограф, 2006. - С.98.
[4] См.: Миронов Б.Н.. Социальная история России периода империи (XVIII - начало ХХ в.): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. - Т.1. - СПб.: 1999.
[5] Согрин В.В. Клиотерапия и историческая реальность: тест на совместимость (Размышление над монографией Б.Н.Миронова 'Социальная история России периода империи')// Общественные науки и современность. - 2002. - ? 1 (выделено мной. - С.К.).
[6] См., напр., доклад В.М.Живова 'Дисциплинарная революция в российском контексте' - http://www.russ.ru/teksty/revolyuciya_s_chelovecheskim_licom
[7] Подробнее см.: Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. Учебник русской истории. СПб.: 1993. - С.384-386.
[8] Ключевский В.О. Сочинения. В 8-и томах. - Т.3. - М.: 1958. - С.303-304.

73



яло стремление заместить русский тип православия более универсалистским, если хотите, наднациональным, греческим. Это было движение от 'русской Руси', еще помнившей самонадеянное национально-эсхатологическое 'Москва - Третий Рим', в имперскую, по определению, надэтническую структуру. Но движение очень своеобразное, умалявшее, мягко говоря, значение светской власти.
В любом случае, если посмотреть на проблему широко, реформы Никона были своеобразным способом вписывания России, ведшей на протяжении длительного времени достаточно замкнутое, в смысле влияний извне, существование, в большой мир. И этого нового, универсалистского мотива, очевидно, не было в момент, когда приступали к исправлению русских богослужебных книг во втором десятилетии XVII века, да и позже.
Парадокс заключается в том, что московское духовенство, используя искаженные тексты, содержащие множеством ошибок, практикуя так называемое 'многоголосие', превращавшую церковную службу в какофонию, считало себя адептом чистейшего православия. Эта убежденность в своей идеологической (в широком смысле слова) непогрешимости и осознание себя образцом - в ситуации, когда позиция 'убежденных' в действительности является маргинальной, если не одиозной, - характерна для России и воспроизводится в русской истории множество раз, в том числе и в процессе российских модернизаций. Например, в эпоху 'социализма в одной стране' или брежневского 'развитого социализма'. Я уже не говорю об упомянутой выше праидее 'Москва - Третий Рим'. Поэтому сопротивление исправлению книг при Никоне было сопротивлением чистых - нечистым, ревнителей истинной веры - еретикам и ругателям православия, истинно русских - пришельцам, иноземцам, грекам и малороссам.
В процессе осуществления реформы первоначальные намерения патриарха (вселенская церковь, экуменические импликации) были отринуты и заслонены соображениями текущей политической конъюнктуры. Главной целью стало подавление властью церковной и властью светской зародившейся внутрицерковной оппозиции (приверженцы старых обрядов, уничижительно именуемые 'раскольниками'). Ключевский замечает: 'Дело получало такой смысл: церковная власть предписывала непривычный для паствы обряд; непокорявшиеся предписанию отлучались не за старый обряд, а за непокорность; но кто раскаивался, того воссоединяли с церковью и разрешали ему держаться старого обряда' [9]. Этот механизм, эту подмену целей в процессе движениях к ним, мы еще не раз обнаружим в модернизационные периоды русской истории.
Параллельно разворачивалось противостояние власти церковной и власти светской, двух центров и двух сил, совместно выступавших против сторонников раскола. Усиление патриарха и церковной организации как таковой было не в интересах светской, царской власти. Не случайно Никон, громивший раскольников, в конце концов, сам оказался в опале - именно из-за претензий на первенство в симбиотическом союзе церкви и государства. 'Священство превыше царства есть', - эта формула, очевидно, была совершенно неприемлема для царства.
Появление Аввакума как противовеса Никону означало раскол церкви и, в длительной исторической перспективе, длящийся и неодолимый раскол Руси/России. Падение самого Никона означало, что России удалось избежать усугубления раскола еще и по линии 'светская - церковная власть'.
Исправление богослужебных книг и коррекция церковных обрядов объективно призваны было стать формой дисциплинирования, в духе практик и техник, укоренявшихся примерно в то же время в Европе. Исправление книг - это исправление ритуала, не затрагивающее смысла учения, догматику. Иными словами, как будто не было повода для тотального противостояния сторонников и противников новаций и тем более для завершившего это противостояние раскола. Вескость повода, однако, не имеет значения, если говорить о глубине катаклизма и ожесточенности конфликта (и не только в России), - важно лишь восприятие этого повода, его преломление в сознании исторических субъектов, как правящей элиты, так и традиционалистского большинства. В конце концов, разногласия Троцкого и Сталина в конце 20-х, если взглянуть на них не глазами догматиков, а трезво и рационально, были столь же незначительны, как и расхождения Никона и Аввакума. Второстепенные, не затрагивающие основ, не посягающие на догму разногласия гипертрофируются, превращаясь в желанный повод для репрессий и подавления. За троеперстием, за написанием имени Спасителя в новых книгах как 'Иисус', с двумя 'и', на греческий лад, и 'трегубой' (тройной) аллилуйей проступают мощные макротехнологически структуры, на поверхности событий олицетворяемые стрельцами, разоряющими и сжигающими раскольничьи скиты. И, что не менее важно, - жестокие преследования

[9] Ключевский В.О. Соч. - Т.3. - С.307.

74



раскольников в последней трети XVII века стали фоном и камертоном, по которому определялись формы и интенсивность борьбы с сопротивлением петровским новациям.
Возврат к канонам вселенского православия, вера в то, что таким образом может быть преодолено определенное отставание, отклонение, маргинальность русской поместной церкви, воспринималось как неправомерное осовременивание, уступка чужому давлению. И это, полагаю, было не аберрацией косного сознания традиционалистского большинства, а в значительной степени адекватным ощущением реальности. Это может показаться парадоксальным, но если рассматривать вопрос по сути, то возврат к канонам по сути своей был модернизацией, реформой, попыткой преодолеть ограниченность и наслоения старины. Напомню здесь еще раз о том, что в преамбуле к этому тексту было сказано о необходимости исторического подхода к модернизации.
Но конфликт вырос не только из того, что никоновские мероприятия воспринимались как новация, - новые процедуры субъективно воспринимались как поругание веры и символы еретичества (чем они, несомненно, не были). Таким образом, коррекция ритуала спровоцировала раскол идейный и социально-политический, продолжающийся, кстати, и по сей день, - в различных формах, от архаичных пропагандистских демаршей насчет 'агентов влияния' и 'вашингтонского обкома' и ненависти к рокерам и 'эмо' до рафинированных дискуссий об общечеловеческих ценностях и 'суверенной демократии'.
Что важно в контексте нашего исследования - на фоне раскола и борьбы с приверженцами 'старой веры' происходит ужесточение всех технологических структур власти. Власть становится все более жесткой, в основном за счет совершенствования и ужесточения практик локализации индивидов. Не только отменяются урочные годы сыска беглых, и сыск становится бессрочным (это закреплено еще в Соборном уложении 1649 г.) - создается механизм государственно организованного и массового сыска с соответствующим аппаратом (Приказ сыскных дел и сыскные приказы в уездах), на места посылаются специальные сыщики, рекрутируемые из дворян. Последние, в свою очередь, для поимки беглых получают у воевод стрельцов и отставных дворян.
Наказуемым становится сам факт побега. Трансформируется судебная практика. В конце 60-х годов XVII в. урезается право самостоятельного вотчинного суда, пожалованное царем крупным землевладельцам. Согласно Уложению 1649 г., это право не распространялось лишь на татиные, разбойные дела и политические дела. Указ 1667 г. уравнивал юридическую природу дел о беглых с татиными и разбойничьими делами и отдавал их расследование в руки одних и тех же, государевых людей. Сыск беглых перестает рассматриваться властью как дело частное, гражданско-правовое, и становится делом государственным. Во второй половине XVII в. принимаются меры для профилактики побегов, в частности, усиливается внутривотчинный контроль, прорабатываются процедуры возврата беглых крестьян и холопов. В 1678 г. проводится подворная перепись населения - и переписные книги становятся источником при составлении многих крепостных актов.
Наряду с тщательной разработкой и ужесточением набора санкций за прием и держание беглых, принимаются и экономические меры, делающие прием холопов делом не столь выгодным и привлекательным, как ранее. В частности, в результате подворного обложения после составления переписных книг 1678 г. на значительную часть холопства было распространено государево тягло [10]. Прием беглых холопов перестает быть присвоением необлагаемой податями рабочей силы. Эти меры предвосхитили введение, уже в петровское время, подушной подати, что окончательно уравняло холопов и крепостных крестьян и фактически упразднило холопство как специфическое сословие. Иными словами, миссия полномасштабного осуществления технологий закрепощения перемещается из микрокосмов и локальных пространств власти в макропространство. Результаты принятых мер - многообразны, и в числе прочего они привели к тому, что совершенно исчезает столь своеобразное явление русской жизни, как сопас [11].
Все сказанное, разумеется, не означает, что ужесточение властной, технологической структуры было прямым следствием церковной реформы, инициированной Никоном. Скорее, и реформа, и ужесточение были двумя сторонами процесса вхождения Руси в период империи: подход к обеспечению некой единой официальной идеологии, с одной стороны, и создание макротехнологической машины, работающей в масштабе всего государства, с другой.
В.О.Ключевский, поводя итог эпохе Никона, обращает внимание на устав московской Славяно-греко-латинской академии, созданной в 1687 г. На должности ректора и учителей допускались только русские и греки; западнорусские православные ученые могли занимать эти должности только по

[10] Подробнее см.: История крестьянства России до 1917 г. - Т.3. - М.: 1993. - С.34-36.
[11] Подробнее см.: Королев С.А. Сопас как феномен власти// Человек между Царством и Империей. Сборник материалов международной конференции. - М.: 2003. http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_0112163641

75



свидетельству достоверных благочестивых людей; строго запрещалось держать домашних учителей иностранных языков, иметь в домах и читать латинские, польские, немецкие и другие еретические книги; за этим, как и за иноверной пропагандой среди православных, призвана была наблюдать Академия, которая судила и обвиняемых в хуле на православную веру, за что виновные подвергались сожжению [12]. 'Так продолжительные хлопоты о московском рассаднике свободных учений для всего православного Востока, - констатирует автор 'Курса русской истории', - завершились церковно-полицейским учебным заведением, которое стало первообразом церковной школы' [13].
Думается, историк здесь несколько тенденциозен - о полной инверсии смыслов, развороте от универсалистских идей и внедрения греческой учености к гонениям на иноземные книги, этот источник духовной заразы, как об итоге реформ Никона говорить все же не приходится. Владельцы иностранных книг не торопились от них избавляться. Латинский язык, в середине 90-х годов изгнанный из академии, вскоре возвращается в ее стены. С начала нового, XVIII века Славяно-греко-латинская академия становится одним из оплотов западного просвещения. Но предельно остро акцентированная мысль о том, что на Руси реформа обращается в собственную противоположность, все-таки небесполезна и в известном смысле отражает глубинную суть множества российских модернизаций/реформаций.
Остается добавить, что события второй половины XVII в., от раскола в русской церкви до стрелецких бунтов, были осмыслены Петром I отнюдь не в компромиссном или диалогичном варианте, - напротив, они привели царя к убеждению, что 'старина - это раскол, а раскол - это мятеж' [14], и подвигли его к совершенно безоглядному и жестокому введению новых, разрушающих 'старину' идей и порядков. Раскол русской церкви стал преддверием еще более масштабного раскола.

2. Вхождение в империю: прогресс, архаизация, ужесточение

Если Никон велел переписать богослужебные книги на иноземный, греческий, лад, то Петр I 'переписал книги' светские, ввел новые законы и регламенты, но уже не по греческому, а по западноевропейскому образцу. Практически Петр изменил и модернизировал все сферы и все институты российской жизни: армию, систему государственного управления, иерархическую структуру общества, повседневную жизнь. Россия совершила резкий рывок вперед в технологическом и военном отношении.
Петровская модернизация проходила в уже расколотой стране, разделенной как по оси реформаторская власть - традиционалистское большинство, так и, если говорить о самом этом большинстве, между сторонниками официальной церковной доктрины и старообрядцами, и в ситуации, когда, после реформ патриарха Никона, существовало сильное недоверие ко всему иностранному, идущему из Европы.
Петр утверждал свои новации железной рукой, под страхом жесточайших кар. Ужесточение властных практик по всем направлениям было одним из основных параметров петровской модернизации. Так, в Воинский устав 1717 г. наряду с множеством формализованных практик, призванных регламентировать воинскую муштру, устанавливал значительное количество новых проступков и преступлений и вводил ряд новых наказаний (среди которых преобладали смертная казнь в различных формах и жесткие телесные наказания). При этом, однако, и регламентация проявлений повседневной жизни, от порядка посещения ассамблей до знаменитого запрещения ношения бород и русского платья (кроме крестьян и священников), осуществлялась с той же жесткостью, что обеспечение послушания в армии.
Но система наказаний была только инструментом власти, которая не имела других (например, дисциплинарных) механизмов воздействия или только приступила к их созданию. Механизм модернизации был двойственным: технологический рост, развитие производства происходили за счет ужесточения технологий власти и расширения сферы существования крепостничества, т. е. внедрения социальной архаики, а в ходе форсированной трансформации повседневности (также проводившейся принудительно) воспроизводились достаточно 'либеральные', европейского типа культурные образцы. Что же касается модернизации властной иерархии и принципов взаимоотношения власти и привилегированного сословия, концентрированным выражением которых стала Табель о рангах ('Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных'), утвержденная Петром I в 1722 г., то она носила двойственный характер. С одной стороны, 'Табель о рангах' - это значительный шаг на пути так называемого закрепощения сословий, введения для дворян обязательной государственной службы (отмененной только в 1762 г. Петром III). С другой стороны, в этом документе нашли определен-

[12] Ключевский В.О. Соч. - Т.3. - С.316.
[13] Там же.
[14] Там же.

76



ное отражение принципы внесословности или, скорее, межсословной мобильности. Регулируя механизм государственной службы и иерархизируя всех на этой службе находящихся, 'Табель о рангах' оставляла возможность выдвинуться представителям низших сословий, людей недворянского звания, прежде всего, через воинскую службу. Более того, - Воинский устав Петра, по сути, представлял собой базовый регламент внесословной армии, пришедшей на смену дворянскому ополчению и стрелецкому войску.
Кстати - последнее по счету, но не по важности - и знаменитые петровские ассамблеи были подчеркнуто внесословным мероприятием, где собирались люди 'всех состояний', от аристократа до шкипера; к тому же именно через ассамблеи Петр пытался включить русских женщин в ткань общественной жизни [15].
А.С.Ахиезер, наверное, не первый разглядел в практиках Петра некие либеральные импликации: 'Для Петра, - пишет он, - характерно стремление выдвинуть труд в качестве человеческой ценности в протестантском духе, обращение к идее человеческого блага. Историческое значение петровских реформ заключается в том, что они были попытками, хотя и слабо отрефлексированными, в определенной степени сдвинуть культурные основы государственной политики ближе к полюсу либерализма' [16].
Ключевский, характеризуя ситуацию и умонастроения предпетровской Руси, пишет, что новые идеи, новые мысли, преобразовательные тенденции, которые развивались многими незаурядными и активными людьми ('дельцами') во второй половине XVII в., от Ордина-Нащокина до Василия Голицына и от Артамона Матвеева до Юрия Крижанича, 'складываются сами собой в довольно стройную преобразовательную программу, в которой вопросы внешней политики сцеплялись с вопросами военными, финансовыми, экономическими, социальными, образовательными' [17]. Историк систематизирует эти идеи и излагает эту программу по пунктам. В их числе особо отметим: развитие внешней торговли и внутренней обрабатывающей промышленности; введение городского самоуправления с целью подъема производительности и благосостояния торгово-промышленного класса; освобождение крепостных крестьян с землей; заведение школ не только общеобразовательных с церковным характером, но и технических, приспособленных к нуждам государства.
Что касается освобождения крестьян, тем более с землей, то подобных идей у Петра не было, и вряд ли они могли появиться даже в зачаточной форме. Ибо единственным ресурсом, на который мог опереться царь в своих модернизационных усилиях, была возможность неограниченно распоряжаться значительными человеческими множествами, прежде всего, крепостными крестьянами.
Посмотрим, каким путем осуществлялось становление промышленности, более всего необходимое для вооружения и перевооружения армии. Одним из знаковых, можно даже сказать, символических феноменов, порожденных и активированных петровской модернизацией, стали крепостные мануфактуры. Огромное количество крестьян выдергивались из деревень, отрывались от земли, от семей и были принуждаемы работать до изнурения в условиях, неизмеримо худших, чем работали крепостные крестьяне, в условиях практически каторжных. Причем, в контексте нашего исследования важно зафиксировать, что промышленный труд на крепостной основе, который впервые появляется по инициативе государства, расползается по экономике России также благодаря усилиям и политике государства.
С середины XVII века, т. е. со времени создания на Руси первых крупных мануфактур, значительная часть рабочих, прежде всего, вспомогательных (призаводских), комплектовалась за счет приписки к заводам крестьян целыми деревнями [18]. Во всяком случае, это было нормой для казенных предприятий. В то же время на частных, купеческих мануфактурах наряду с крепостным трудом использовался и труд вольнонаемный. В петровское же время мануфактурное производство, в частности, в металлургии, наиболее важной с военной точки зрения отрасли, уже почти полностью опиралось на принудительный труд крепостных. Причем правительство приписывало крестьян не только к государственным, но также и к частным мануфактурам. Академик Л.В.Милов отмечал, что если в первые годы строительства крупных металлургических предприятий основным резервом неквалифицированной рабочей

[15] Посещать ассамблеи вменялось в обязанность широкому кругу лиц: 'с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, также знатным приказным; тож, разумеется, и о женском поле, их жен и дочерей'. Между прочим, Петр приказал, чтобы в Москве на ассамблеи являлись 'все дамы старше 10-ти лет, если не хотят подвергнуться тяжкому наказанию'. См.: Комиссаренко С.С. Культурные традиции русского общества. - СПб.: 2003. - С.137.
[16] Ахиезер А.С. Труды. - С.107.
[17] Ключевский В.О. Соч. - Т.3. - С.363-364.
[18] Панкратова А.М. Вступительная статья// Рабочее движение в России в XIX веке. Изд. 2-е, доп.- Т.I. 1800-1860. - Ч.I, 1800-1825. -М.: Госполитиздат, 1955. - С.37.

77



силы был свободный наемный труд, то к 20-м годам XVIII в. резервы для свободного наемного труда были исчерпаны. 'Поэтому, - резюмирует историк, - вполне логичным был тот момент в развитии событий, когда под напором требований заводовладельцев в 1721 г. им было разрешено покупать к фабрикам и заводам крепостных крестьян, а в 1736 г. все вольнонаемные заводские работные люди превращены были государством в 'вечноотданные' к фабрикам и заводам (много позже, в XIX в., они получили название 'посессионных')' [19].
Заметим, что такими же 'вечноотданными' стали в результате петровской военной реформы и рекруты: срок солдатской службы не определялся, или, что то же самое, был пожизненным - увольнению из армии подлежали только полностью непригодные к службе.
Позволю себе полностью привести фундаментальный вывод Л.В.Милова о природе и сущности петровской модернизации: 'Итак, форсированное строительство крупного производства путем заимствования 'западных технологий' таким социумом, как Россия, дало вместе с тем суровый социальный эффект: были вызваны к жизни еще более жестокие, более грубые формы эксплуатации, чем самые 'варварские' формы феодальной зависимости. Эпоха преобразований породила огромный контингент людей, являющихся принадлежностью фабрики и продающихся из поколения в поколение вместе с этой фабрикой. <:> В сущности же можно сказать, что в конечном счете 'производственные отношения' в каком-то отношении пришли в соответствие с 'производительными силами', так как производительные силы - это не машина или оборудование, а социум на определенном этапе развития. Этот социум, в основе жизнедеятельности которого лежало земледелие и скотоводство, едва покрывающие потребности страны, обречен был выжимать совокупный прибавочный продукт жесточайшими политическими рычагами насилия, этот социум неизбежно 'усвоил' (подмял) и новые технологии под господствующий уклад хозяйственных отношений. К такого рода процессам абсолютно неприменимы понятия 'реакционный', 'консервативный' и т. п., так как они были проявлением объективной необходимости, логикой развития данного общества' [20].
Действительно, крепостная мануфактура не была случайным, побочным продуктом модернизации - модернизация в России в той парадигме, которая была избрана Петром I, и не могла быть осуществлена иначе, она не имела иных ресурсов и резервов, чем массовый принудительный труд и беспощадная эксплуатация дешевой рабочей силы.
Но последний тезис Л.В.Милова все же нуждается в уточнении. Если речь идет о процессе модернизации, призванном по определению изменять реальность, в том числе и 'господствующий уклад', то нельзя безоговорочно принять тезис о том, что сопутствующая ей архаизация была объективной необходимостью, что альтернатив не было и не могло быть. Безусловно, ужесточение социальных отношений имеет свою логику. Но следует признать, что 'производительные силы' могли прийти в то или иное соответствие, большее или меньшее, с 'производственными отношениями' и другим способом, посредством модернизации этих самых производственных отношений (а не путем архаизации 'производительных сил'). В противном случае следует признать, что Россия принципиально не модернизируема.
В историческом процессе существует более чем одна логика. Кстати, в России рекруты, призывавшиеся в армию, освобождались от крепостной зависимости. И в этом тоже была определенная логика, не менее веская, чем закрепощение работников мануфактур.
Петровская модернизация реализовала классическую кентаврическую модель процесса: модернизация/демодернизация. От нее как бы отслаиваются социальные последствия двоякого рода: несомненное ужесточение и некоторая европеизация, некое движение в направлении если не либерализма, то более свободного, чем в крепостнической России, общества. Но именно ужесточение и архаизация были определяющими. Хотя движение и в ту, и другую сторону происходит под сильным давлением власти. И то, что в Европе было результатом развития гражданского общества и проявлением медленно, но все же возникающей свободы человека, в России становилось нормой, установленной властью и поддерживаемой диктатом этой власти.
Существует мнение, что сопротивление старой Руси петровским новациям (и, как и в случае с Никоном, не в последнюю очередь одиозным методам их проведения в жизнь) было массовым и яростным. Думается, это в определенной мере штамп, потому что пик сопротивления, булавинское восстание было спровоцировано не новациями, не модернизацией западного типа, не засильем иноземцев, а тем, что имперская власть последовательно ограничивала и уничтожала любые автономные соци-

[19] Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. - М.: РОСПЭН, 1998.
[20] Милов Л.В.. Великорусский пахарь: (выделено мной. - С.К.)

78


альные пространства (каковым были земли Войска Донского) и интегрировала их, на общих основаниях, в единое имперское пространство власти. Иными словами, если вспомнить мысль, высказанную в предыдущем разделе, восстание под руководством Булавина было реакцией на ужесточение властных технологий, а не непосредственно на те или иные модернизационные меры и шаги власти. Хотя, конечно, в этом восстании был аспект противостояния центральной власти традиционалистских структур, которые выстраивали свое автономное (во многих отношениях, за исключением обязанности воинской службы) социальное пространство и естественным образом становились антагонистом пространства империи.
Когда мы говорим о том, что Петр I повернул Россию лицом на Запад, заимствовав европейские обычаи, европейские дисциплинарные механизмы, даже отчасти европейское (протестантское, по сути) отношение к труду, мы должны понимать, что читаем книгу истории с середины абзаца. Что проблематика борьбы, противоборства западнического и автохтонного, изоляционистского начал пронизывает всю русскую историю. И что парадоксальность этой истории заключается в том, что победа русского 'Востока', Москвы над русским 'Западом', Тверью (а затем и над Галичем, о чем убедительно и подробно написал А.А.Зимин [21]), стала зерном, предпосылкой последующей инверсии, реванша русского 'Запада' во времена Петра. И, соответственно, реванш универсалистских идей, разумеется, в специфическом русском их понимании. Но реалии XVII века существенным образом отличались от реалий века предшествующего, ментальность Петра радикально отличалась от ментальности Никона и потому механизмы универсализации и путь вхождения России в большой мир в XVIII столетии были иными: не как Новый Иерусалим, а как Новый Амстердам.
Хотя все-таки именно Петр I, а не Никон расколол Россию на прогрессистов-западников и консерваторов-русофилов и зафиксировал (и углубил, конечно) пропасть между традиционалистским большинством населения страны и ориентированной на модернизацию (продиктованную прежде всего военными соображениями) верховной властью. Но так же естественно, что силы, противостоящие реформам Никона, старообрядчество, оказалось на стороне противников Петра.
Кроме того, здесь, как и в сталинской модернизации, модернизационные цели могли быть осуществлены только за счет ужесточения режима, которое, в отличие от ситуации реформ Никона, было непосредственным следствием, предпосылкой, условием модернизации. Так что здесь мы имеем не оттеснение новыми европоморфными дисциплинарными технологиями прежних жестких макротехнологий (локализация для России - технология фундаментальная, базовая) или эрозию последних, а нечто противоположное - парадоксальный симбиотический процесс насаждения и подавления ростков дисциплинарности почти на всем социальном пространстве, за исключением, может быть, максимально дистанцированной от политики и борьбы за власть сферы этикета, норм поведения и т.п.
От петровских ассамблей с течением времени остались танцы, а не традиция публичного обсуждения проблем общественной жизни, притом во внесословной среде. Даже военная дисциплина, то, с чего начинал Петр, и что, казалось бы, необходимо для выживания армии, государства и, следовательно, власти, которая, как паразит, может выживать только на и в теле государства, подверглась эрозии. Перерождаясь часто в своеволие офицеров, которые обращались с солдатами, как со своими крепостными. Армия перестает быть внесословной, и дисциплинирование приобретает односторонний характер: дисциплинирование тех-кто-под-властью. А с другой стороны, в чуть более отдаленной перспективе, - третирование младших, новобранцев, пресловутый 'цук', предтечи нынешней дедовщины, стали проявлением жестких додисциплинарных, в значительной степени, архаических технологических моделей [22]. Ибо что такое дедовщина (в самом широком смысле слова)? Самодеятельные и нелегитимные аналоги телесных наказаний, нелегальные, криминальные практики и техники подавления более сильным более слабого.

3. Модернизация без раскола. 'Освобождение крестьян'

Качественно иная модель модернизации - и едва ли не единственная модернизация в истории России, которую можно назвать успешной и которая не содержала в себе пресловутой амбивалентности, двуединого модернизационно-демодернизационного ядра, - была осуществлена в 60-70-е годы XIX столетия Александром II

[21] Зимин А.А.. Витязь на распутье: феодальная война в России XV в. М.: Мысль, 1991.
[22] Подробнее см.: Королев С.А. Истоки дедовщины: двухмассовая система как технологическая модель// Философские науки. - 2003. - ? 6, ? 7, ? 8.
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402174150
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402181746
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402183308

79



и его окружением (как заметил впоследствии С.Ю.Витте, эти реформы 'были сделаны кучкой дворян, хотя и вопреки большинству дворянства того времени' [23]). Причем власть при определении целей и задач реформы продемонстрировала некое новое понимание соотношения социального, если хотите, человеческого - и технологического, материального.
Обнародование царского манифеста 19февраля 1861 г. вызвало череду крестьянских волнений, из которых наибольшее воздействие на российское общественное мнение произвел расстрел крестьян в селе Бездна Казанской губернии, когда было убито, по разным данным, от 150 до 350 человек. Сопротивление крестьян реформе носило характер сопротивления традиционалистского большинства, но принимало чрезвычайно архаичные формы (призывы не повиноваться властям, поскольку манифест объявлен ложный, платить оборок только царю, отказ подписывать любые документы, регулировавшие отношения крестьян с помещиками, из опасения вновь подвергнуться крепостной зависимости т. д.) и часто мотивировалось не рационально, а совершенно мифологически, в терминах типа 'помещики украли настоящую волю'. Однако после всплеска 1861 г. крестьянское движение идет на убыль, резко уменьшается количество имений, куда вызываются воинские команды, случаев нападения на нижних чинов и сопротивления аресту зачинщиков [24].
По большому счету 'освобождение крестьян' и вся серия осуществленных властью преобразований несмотря на крайне неудовлетворительное решение (для крестьянства) решение земельного вопроса не спровоцировали массового сопротивления в русском обществе, вызвав лишь короткую полосу очаговых крестьянских волнений и, через положенное время, циклический откат и период консервативной политики в период Александра III. Объяснить это можно тем, что задача, которая решалась в ходе этой модернизации, - отмена крепостного права и ликвидация (или радикальная трансформация) некоторых институтов, с ним связанных (прямо или косвенно), - назрела и презрела, и реформы опирались на относительный консенсус в российском обществе. Причиной повсеместного осознания исторической задачи не в последнюю очередь было культурное возвышение русского общества во времена Екатерины II и в первой четверти XIX века и совершенно небезнадежная с точки зрения культурного развития николаевская эпоха (вспомним хотя бы, что в это время жили и работали Пушкин, Гоголь, Достоевский, Тургенев, Толстой, Белинский). Общество было в целом (и высший класс, в частности) подготовлено к отмене крепостного права и ряду сопутствующих реформ.
Надо отметить, что старые линии раскола в русском обществе проявились и обновились в процессе социальной трансформации; далеко не случайно, конечно, что Антон Петров, лидер уже упоминавшегося бунта в селе Бездне, был старовером и предложил односельчанам некое квазирелигиозное истолкование происходящих событий .
Однако безболезненность модернизационного процесса была также обусловлена некоторой ограниченностью его задач. Так, реформы не поставили под сомнение существование ни помещичьего землевладения, ни русской сельской общины. Не приходится сомневаться в том, что при попытке осуществить полномасштабную, комплексную модернизацию всей архаической системы социальных отношений, особенно, в деревне, включая сюда и ликвидацию или стимулирование распада общины (по образцу сильно запоздавшей столыпинской реформы), сопротивление было бы на порядки выше, и, можно предположить, в полной мере включился бы традиционный для российских модернизаций механизм воспроизводства раскола по линии 'реформаторы во власти - традиционалистское большинство населения'.

[23] Витте С.Ю.Воспоминания. - М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960. - Т.2.- С.519.
[24] Весьма ценные материалы, описывающие крестьянские волнения 1860-х, включая отчеты шефов жандармов В.А.Долгорукова и П.А.Шувалова, содержатся в кн.: Крестьянское движение 1827-1869 гг. - Вып.II. - М.-Л.: Центрархив, 1931; Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права. Ч.I и II. - М.-Л.: Изд. Академии наук СССР, 1949.
[25] См., напр., воспоминания Н.А.Крылова: Красный архив. - Т.35. - 1929. - С.195-200.

80


"Философия и культура", 2009, ? 1, с.72-80.

Сайт журнала:
http://www.nbpublish.com/fkmag/


Илл.: Памятник Петру I, скульптор Михаил Шемякин, Санкт-Петербург.
Отсюда: http://www.spbfoto.spb.ru/foto/details.php?image_id=54




























 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве