Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Сергей Королев
ПРАЗДНИК ДЛЯ НАРОДА.
Метаморфозы коллективной телесности
 
Недавно у себя в архиве я обнаружил записки, сделанные более десяти лет назад, по горячим следам вполне реальных событий... Тогда, летом 1986 года, на чемпионате в Мексике наша футбольная команда, тогда еще сборная СССР, выиграла у венгров со сказочным счетом - 6-0. Правда, описываемые события имели место не в Мексике, а в Москве...
Мне кажется, заметки эти небезынтересны как своеобразный взгляд изнутри - не просто изнутри толпы, а изнутри стихийного процесса формирования коллективного социального тела - и в то же время как свидетельство немедленного и безжалостного разрушения властью этого тела в ситуации, когда оно не создано самой этой властью и кажется ей опасным или ненужным...
Еще Гюстав Лебон писал об иррациональности толпы. Но он смотрел на проблему как психолог. Если же взглянуть на толпу с иной позиции видения, как на продукт отношений власти, то можно различить, как жестко пределы этой иррациональности, этих массовых неконтролируемых аффектов очерчены властью. Конечно, буйство толпы - это всегда выплеск низменных инстинктов, но это также и рутинный, банальный технологический акт, вписывающийся в действующую структуру властных технологий. И речь идет не только о том, что те или иные органы или институты могут препятствовать или способствовать массовым аффектам. Важнее то, что такого типа события являются обнаружением действующей технологической структуры, которая является, если хотите, базисом отношений власти и тем фундаментом, на котором вырастают структуры институциональные, но никак не наоборот.
Словом, одно из определений власти могло бы звучать так: власть - это машина, превращающая индивидуальные тела в коллективное социальное тело и всегда способная разъять неугодное ей коллективное тело на составные элементы...

* * *

...Все началось с того, что у меня перестал работать телефон. Это, как известно, серьезный удар для одиноко живущего интеллигента. Раз за разом снимал я телефонную трубку, прижимал ее к уху - и не слышал гудка...
...На улице было душно и темно и очень жарко, почти как в полдень, так жарко, что у меня тут же выступил пот под мышками и на спине. И эта душная ночная жара, и далекое, черное, усыпанное крохотными звездочками небо над ней казались странным и непорядочным явлением природы, противоестественным смешением враждебных и несовместимых сил: ночной зной.
Над телефонной будкой луноподобным белым пятном светил фонарь. Я накрутил свой номер и услышал коротенькие частые гудочки, а затем... затем слабый, но, несомненно, организованный шум просочился сквозь разбитое стекло телефонной кабинки и вернул меня к реальности.
Шум этот отдаленно походил то ли на рокот морского прибоя, то ли на предрассветный птичий галдеж, но имел при этом, очевидно, внеприродное, искусственное происхождение; в нем слышался несвойственный живой природе рваный ритм и одновременно столь же чуждая мировому океану надрывность. Гул подступал со стороны пятиэтажных корпусов филиала Дома студента, расположенных по соседству с моей, хрущевской еще застройки, пятиэтажкой. Это было странно: ФДСовская общага всегда жила напряженной ночной жизнью, но жизнь эта обыкновенно не выплескивалась наружу...
А сейчас гул подступал, и уже различимо было - выкрикивалось нечто, выкрикивалось споро, совместным усилием десятка молодых студенческих глоток, и к тому же под дружный, ладонями, прихлоп. Я вышел из будки, двинулся навстречу ночным непонятным звукам и через несколько мгновений уже различил некое движущееся скопление народа, некое шествие, процессию, из глубин которой как раз и происходил шум, - и процессия эта, средоточие загадочных звуков, перемещалась как бы мне наперерез... И вот я уже мог различить живую людскую массу, притоптывающую, приплясывающую и выкрикивающую совершенно странные в подобном месте и в подобное время слова:
- Со-ветс-кий Со-юз!
И прихлоп, два длинных и три коротких, примерно так: па-па, па-ра-ра! - и снова:
- Со--ветс--кий Со--юз!!
Вдоль светлых фэдээсовских пятиэтажек они и двигались, приличная довольно кодла, и от кодлы как раз и отделялись удивительные эти крики, рассекавшие тесную дурноту июньской ночи молнией патриотического порыва. И еще я увидел, как над толпой зыбким кровавым пятном расплывается лишенный древка алый стяг и, рядом, сжимаемый чьими-то крепкими руками, - картонный белый квадрат, на котором, кажется, были намалеваны какие-то слова, а что именно, этого я в темноте разглядеть не сумел.
- Со---вессс---кий Ссссо---юз!!!
В какой-то момент я почувствовал себя как бы стоящим на некой высокой и очень почетной трибуне, под сенью которой плывет праздничная народная демонстрация, и даже поднял руку и отсалютовал шествию едва заметным, но исполненным значительности мановением руки... Толпа между тем поравнялась со мной, и я разглядел ее во всех деталях. Несли портреты Аллы Пугачевой, и Че Гевары, и какого-то бородатого в очках, то ли создателя периодической таблицы Менделеева, то ли самого ректора товарища Логунова; двое верзил катили на роликовой доске пышную девицу, поддерживая ее под мышками, и ее непомерный бюст, обтянутый белоснежной майкой с красной звездой на груди, вспыхивал на фоне черной июньской ночи рубиновым всесоюзным маяком...
- Са-а---этьс---кий Ссай---юуз!!!
Толпа миновала помойку у торца первого, выходящего окнами на проспект, корпуса и утекла за угол. По колебаниям звуковых волн я догадался, что она скорее всего обогнет все четыре стоящих друг за другом фэдээсовских коробки и вскоре вернется сюда же, на подтрибунную торжественную прямую. И действительно, минут через пять головка процессии показалась из-за угла дальнего корпуса, в студенческом просторечии просто 'трешки', и пошла на второй круг. Она усилилась, возмужала, вобрала в себя новых людей и организовалась: во главе ее оказалась уже не давешняя краснозвездная деваха, а мускулистый, коротко остриженный парень в черной спортивной майке, туго обтягивающей мощные плечи; он шагал, мерно чеканя шаг, и сипловатым, привычным к команде сержантским голосом выкрикивал что-то длинное и неразборчивое, из чего я ухватил только последнее слово: '... слава!' И толпа подхватывала: 'р-рр, ррр-р, слава! слава!! ...авва!!!'
Я сбежал с насыпи и остановил черноволосого студентика, который тоже был увлекаем вихрем, рожденным мощным человеческим движением в стоячем жарком воздухе.
- Какой-то праздник сегодня? - спросил я.
Черноволосый посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
- Наши венгров заделали, на чемпионате мира, шесть - ноль!
- У меня телефон отключили, - начал почему-то оправдываться я и замолк...
Вот оно что! Не казенный праздник, заранее означенный в календаре, не массовый, согласованный в дюжине инстанций, выход к коварным стенам китайского или американского посольства ради гневного осуждения, не митинг прогрессивной молодежи МГУ против ракет средней и дальней дальности, а - стихийный, спонтанный выплеск народного чувства, никакими райкомами и комсомолами не санкционированный, истинное проявление широты русской души и сердца, праздник для народа... Есть, есть еще глубокое искреннее чувство в душе народной, русской, есть, что бы там ни говорили разные заскорузлые ворчуны, змеей шипящие даже на прозрачную музычку битлов, что играет по весне из открытых окон, не говоря уже о ревущем тяжеленном роке и почти неприличном 'диско'. Битлы битлами, но когда день настал - вот оно, подлинное проявление национального чувства, кипит, бурлит, переливается через край, и так будет всегда... Я решился нагнать процессию и влился в нее уже на огромной асфальтовой площадке, что была перед венгерским магазином 'Балатон', кинотеатром 'Литва' и университетской высотной гостиницей.
Здесь толпа сбилась в кружок, сержант в черной маечке оказался в центре, резко взмахнул рукой и скомандовал:
- Дасаеву Ринату!..
- Слава!! - отозвалась толпа.
- Лобановскому Валерьвасильчу!..
- Слава!
- Беланову!..
- ...авва! ...авва!! авва!!! Ура! Урра!! Урра-аа-а!!!
- Эс-Эс-Эс-Эр - чемпион! - крикнул сержант.
- Ырр... ырра-аа!!! - завопила толпа.
И вдруг я, только что с изумлением созерцавший этот всплеск футбольно-патриотических эмоций, эту стихийную маевку, неожиданно для себя дернулся, привстал на цыпочки, напрягся и тоже извлек из глубины своих легких:
- У-и-рррр-аа!!!..
Вдруг я оказался затянутым в толпу. И слева и справа ощущались чьи-то потные плечи, горячие мокрые спины, а сзади напирали, теснили меня вперед, к центру, где стоял вождь в черной майке. Я вытянул шею и огляделся: распаленные, влажные лица, давешней краснозвездной блондинки не видно, и вообще одни мужики... хотя нет, вот светятся в ночи луноподобные, скуластые девичьи лица с раскосыми глазами, и капельки пота блестят на широких выступающих скулах...
- Еще-Кому-То-Там-Слава!!
Рядом со мной оказался чернявый, тот, что пять минут назад объяснял мне, по какому поводу торжество, и, как бы продолжая начатый разговор, сказал:
- Мы их, венгров, всегда ...ли (он употребил общеизвестное, но не вполне печатное словцо) и будем ...ть!.. У них против нас кишка тонка. И вдруг подпрыгнул и завопил:
- Да здравствует передовой советский футбол!
- ...болллл-л-ллл-л!!!..
Черномаечный рубанул воздух рукой, и толпа взвыла, застонала, охнула; всхлипнули и завизжали, закрыв глаза и показывая мелкие белые зубы, девушки с туркестанскими узкими глазами, и позади кто-то отчаянно закричал, длинно, страшно, на одной ноте, долго-долго выдерживая ее и потом, как в джазе, спустившись на полтона ниже, - кричал, обдавая мою шею жарким дыханием и чесночным духом столовского борща; и справа кричали, и слева, и звук, казалось, поднимался вверх, к черному небу и, отражаясь от небесной тверди, возвращался - и я испытал чудесное ощущение братства, чувство любви ко всем этим людям и лицам и тоже кричал что-то; и вдруг забылись, дни, ушли в сторону все неприятности - меня подхватило, как соломинку, и понесло, понесло...
Сделав замысловатую петлю, толпа развернулась на площади и, подхватив двух девиц, болтавшихся возле гостиницы в ожидании негро-арабских гостей, и длинного, жуликоватого вида, с челкой, парня, сновавшего между стоянкой такси и рестораном, и какого-то хохла с чемоданом, кричавшего, что ему надо на Киевский вокзал, и сосредоточенных, голых по пояс бегунов в красных сатиновых трусах, и с десяток всегда улыбающихся вьетнамцев в одинаковых рубашечках, и пожилого, мрачного, лысого, с волосатыми лапами мужика, выскочившего откуда-то в шлепанцах на босу ногу со словами: 'Да вы, мать вашу, знаете, который час!?', - и всосав в себя их всех, растворив их в себе, превратившись в одно целое, в единое коллективное тело, и кроме того, увлекая за собой пару бездомных, беспородных собак, толпа двинула на Ленгоры, не мелочась, прямо по проезжей части, отжав машины к обочине, с глухим победоносным, но не без угрозы рокотом, размахивая флагами, портретами и маечками, сорванными с округлых девичьих плеч.
- Саида, мисс Кызыл-Орда, - сказал давешний курчавый доброжелатель, угадав направление моего взгляда. - Дочь тамошнего секретаря. Ничего деваха. Хорошо дает.
- А вторая?
- Эта, мордастенькая? (Хотя и первая, на мой взгляд, тоже была достаточно мордастенькая). Это Замира. - И подумав, добавил: - Тоже хорошо дает. Они, среднеазиатки, вообще хорошо дают. У них комната на первом этаже - окно ночью не закрывается, понял?
Между тем, на повороте обложили, окружили троллейбус, застучали ладонями по светящимся изнутри желтым окнам и показывали туда, вовнутрь, растопыренную пятерню и еще один палец на другой руке, и вдруг, разомкнув кольцо и выпустив машину, резко взяли вправо, к высотке, напрямик, через парк, извергая громогласное 'Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!!', разбойничьим образом посвистывая в два пальца, - университетская сборная сотня, спецспортотряд. Вперед, вперед, мимо стройки, мимо величественного, с греческой колоннадой здания, где, кажется, виварий биофака, революционным левым маршем, с чернорубашечным сержантом впереди и бездомной дворнягой позади, почти как у Блока; так, в полном составе, утратив по дороге только Саиду и ее подругу с большим неподвижным лицом, скрывшихся в зарослях бузины вместе с коллегами по учебе, - на улицу Менделеева, и вдоль чугунной ограды, минуя химфак, на площадку возле клубной части, где и были поглощены безмерной человеческой массой, вывалившей из высотки, и поперли дальше, мимо остановки 57-го автобуса, оставляя далеко в стороне корпус гуманитарных факультетов, наступая на яблоневые лепестки, светлыми рябыми пятнышками усыпавшие теплый асфальт...
Потом кого-то толкнули, не сильно и, может быть, не нарочно даже; этот, кого толкнули, упал, затылком о горячий асфальт, и остался лежать, приоткрыв рот; тут же кого-то начали бить, молча и яростно, и быстро опрокинули, сбили на колени, и стали дальше бить ногами, в то время как в головке толпы еще кричали: 'Эс-Эс-Эр - чем-пи-он!!'; и, бешено вращаясь в воздухе, вылетела из темного окна пятнадцатого примерно этажа тяжелая, как авиабомба, бутылка из-под шампанского и, треснувшись об асфальт, страшно взорвалась; и полетели камни в окна; а толпа все двигалась и уже оказалась напротив Главного входа, и тут же, с Ленинских гор, вместе с дуновением речной прохлады налетела, врезалась в мягкую человеческую массу кучка бритоголовых в темных золотисто-коричневых рубашках, с цепочками на шеях и с велосипедными цепями в руках; и замелькали кулаки, и завизжали девушки, и я краем глаза увидел, как упал шедший все время рядом курчавый ценитель мисс Кызыл-Орды, и нога в форменном остроносом ботинке врезалась ему в пах, и вдруг включились прожектора, стоящие на земле, и здание осветилось ярко, как в праздничную первомайскую ночь, и вспыхнули гирлянды лампочек, белой линией обозначив его кремлевский контур; и, надсадно воя, сверкая мигалками, налетели милицейские 'Волги', из них высыпали милиционеры и дружинники с красными повязками, и, фырча, показался грузовик с солдатами; и кого-то куда-то тащили, и заламывали руки, и какой-то дюжий дружинник, а может, и не дружинник, а так, доброволец по наведению порядка, волок куда-то в сторону ту самую пышную блондинку, обхватив ее сзади и запустив лапы ей под майку, а потом над ним навис блондинкин приятель и, размахнувшись, ударил его по голове доской 'скейт', а тот все никак не мог отлепиться от блондинкиных выпуклостей и тогда приятель, страшно выдохнув, ударил его доской еще раз, и тот обвис и осел на асфальт, и чья-то цепкая рука ухватила меня за рубашку, я рванулся, как регбист, обходя по дуге раскинувшего руки совсем молоденького милиционера с прилипшими ко лбу редкими волосами, и кинулся вниз, под уклон, огромными прыжками, в свете бьющих в спину фар догоняя свою огромную тень, и наконец нырнул в открытые ворота парка и помчался, один, вниз, оставляя позади свистки, крики, мат, визг, снова мат, мигание, звон стекла, автомобильные гудки...
...Некоторое время спустя я обнаружил себя стоящим у торца университетской высотной гостиницы, возле почтового синего ящика с гербом, в разорванной рубахе и с исцарапанной чьими-то когтями рукой... Я хватал ртом воздух и, как собака, зализывал ранку на запястье. Царапина на руке приятно саднила - похоже, мое индивидуальное тело вновь обретало свою бренную оболочку. Вдруг, как сквозь пелену, я увидел перед собой две милицейские фигуры; хотел было рвануться, но сил не было; фигуры приближались... Достали наконец... Но нет, ничего, только приблизилось, придвинулось лицо в фуражке, всмотрелось в меня цепким наглым взглядом и сказало:
- Эй, у меня на земле не блевать, понял? Вали на ту сторону, понял, - и милиционер махнул за шоссе, за проспект имени академика Мичурина, - и - сколько хочешь, понял, там хоть наизнанку, понял?
С трудом отклеился я от стены и, уходя, услышал, как заработала маленькая рация, и высокий меланхолический голос сказал: 'Пятый, пятый, как у вас?', и давешний участковый или кто он там, рапортовал: 'Они свалили, они свалили к высотке', а голос из радио с гадкой усмешкой сообщил: 'Ну, им там и всыпали, понял?' 'Ну и х... с ними', - сказал 'пятый' - и отключился...
Я остался один в нежнейшей июньской ночи. Слабый ветерок тянул с Ленинских гор, от Москвы-реки; из раскрытого окна гостиницы женский голос едва слышно сказал: 'Ах!..'; проползла мимо поливочная машина, стреляя тугой струей в бортовой камень и создавая по краю дороги облачко белого водяного дыма; бесшумно переключались светофоры на перекрестке, подмигивая пустому шоссе, и возле переезда, у железнодорожной линии, тоненько звенел какой-то беcконечный звоночек... Огляделся - никого, вокруг лишь живущее своей собственной жизнью, свободное от человека пространство - и дворами, дворами, темными, прохладными, заросшими старыми липами дворами, - и вот я снова дома, у неработающего телефона...

 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве