Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Сергей Королев
ПОЭЗИЯ ВЛАСТИ:
опыт нелитературной рецензии
 
 
  
 
Маркиз де Сад написал в тюрьме 'Жюстину', Чернышевский - 'Что делать?', Ленин - 'Развитие капитализма в России', Грамши - 'Тюремные тетради', А.И.Лукьянов - поэтический сборник, лишь названием напоминающий труд знаменитого итальянского марксиста, но немыслимо далекий от всякой теоретизации. Я имею в виду, конечно же, сборник: Анатолий Лукьянов. Стихи из тюрьмы (М., Палея, 1992, 32 с.) Случайно ли это? Очевидно, нет, ибо если мы даже бегло перелистаем биографии лидеров послеоктябрьской, то есть большевистской, коммунистической России, то обнаружим поразительную тягу к делу стихосложения.


Стихосложение как мания власти

Действительно, Сталин в юности сочинял стихи весьма романтического свойства, намеревался перевести на русский язык 'Витязя в тигровой шкуре', а позднее мог с чувством продекламировать соратникам по политбюро 'Кавказ подо мною...' и т. д.
Троцкий в детские годы писал весьма беспомощные, по его собственным позднейшим оценкам, стихи, которые любящие родители заставляли его читать при гостях.
Дзержинский тоже не чужд был поэтической музе; есть свидетельства того, что он, в бытность свою в ссылке, читал товарищам по несчастью свою поэму на польском языке. И даже Ленин, оказавшись в Сибири, пытался сочинить нечто поэтическое: 'В Шуше, у подножья Саяна...' - дальше, впрочем, дело не пошло.
Сейчас уже известно, что Брежнев в соответствующем узком кругу мог взобраться на стул и декламировать какие-то свои вирши (как выразился один из его коллег по политбюро ЦК КПСС, 'когда выпьет, взгромоздится на стул и декламацию какую-то несет. Не Маяковского там и не Есенина, а какой-то свой каламбур'). Не чужд был подобной слабости и Андропов. Один из его стихотворных текстов несколько лет назад был обнародован академиком Г.Арбатовым. Причем, как мне кажется (я не специалист в области стихосложения и не литературный критик), в появившемся в записках Арбатова шутливом стихотворном опусе ощущается определенная талантливость автора. И даже Черненко, которого принято считать образцом сухого, черствого аппаратчика, по свидетельству его помощника, держал под подушкой томик Есенина. И вот, наконец, книжка бывшего председателя Верховного Совета СССР А.И.Лукьянова, причем уже не первая.
Что за странный феномен? Как его можно объяснить? В тоталитарной, раздавленной властью стране такие поэтические фигуры обнаруживаются на самых верхних этажах власти. Как хотите, есть в этом что-то странное, противоестественное, шокирующее - нечто такое, что заставляет вспомнить фразу писателя А.Карпентьера: ''To be or not to be' в борделе...'
Возникает соблазн выстроить некую модель 'поэтического тоталитаризма' 'от Сталина до Лукьянова'. Увы, попытка втиснуть приведенный выше фактологический ряд в подобную схему была бы поспешной и искусственной. Ибо, подобно тому, как власть (или, если хотите, Власть) сегодня, пять, пятнадцать, семьдесят, девяносто лет назад была различной властью (да, и девяносто лет назад, поскольку созданная Лениным партия 'нового типа' была по своему предназначению структурой власти), так и 'поэзия власти', в самом прямом, неметафорическом смысле этих слов сегодня иная, чем во времена странствующего революционера Сосо Джугашвили, экономиста Н.Ильина или даже поэта Анатолия Осенева.


Сон во сне

Сентиментальность тиранов и чувствительность диктаторов - это доступная им форма проявления человеческого; определенные элементы нормальной человеческой природы сохраняются и в самой деформированной, поставившей себя выше человеческих законов личности.
Подобного рода чувствительность проявляется в пространстве истории различным образом, в зависимости от эпохи, нравов и региональной и национальной специфики; в России во времена оные считалась, например, актом милости и человеколюбия замена лютой, изощренной казни на простой и незамысловатый способ умерщвления приговоренного. В ХХ веке изумление современников вызывали любовь главарей фашистского рейха к собакам и теплота, с которой Сталин говорил о многих из убитых им людей. Даже деятелям, оставшимся в истории как гении бесчеловечности, необходим некий суррогат 'человеческого' вживляемый в их внутренние психологические структуры. Так что совсем не случайно на стенах комнат кунцевской дачи Сталина в последние годы жизни диктатора были развешаны вырезанные из журналов картинки, изображающие мальчика на лыжах, девочку, которая поит козленка молоком из рожка, детишек под вишней и тому подобная слащавая атрибутика.
В эпоху Брежнева 'поэзия власти' перестала быть табу, как это было в маловысокоинтеллектуальных высших слоях неромантической сталинской системы; но она не стала для людей-у-власти чем-то большим, нежели изящное дополнение к необременительному образу жизни высшей партийной номенклатуры. Думаю, для Леонида Ильича стихосложение было не более чем одной из маленьких радостей жизни, подобно дорогому иностранному автомобилю, удачному выстрелу на охоте, пяти звездам Героя на груди или благосклонности черноглазой и чернобровой красавицы.
Эта власть существовала с ощущением своей сверхполноценности и совсем не ощущала своего плавного погружения в мир иррациональный и сюрреалистический. Люди, причастные к миру этой власти, очевидно, не чувствовали потребности подтверждать свой социальный (и индивидуальный) статус посредством стихотворных экзерсисов. И это было отчасти небезосновательное самоощущение самой стабильной власти за все послеоктябрьские десятилетия.
Не сомневаюсь, что выход (под псевдонимом) первой небольшой книжки стихов значил для А.И.Лукьянова неизмеримо больше, чем Ленинская премия (по литературе!) для Леонида Ильича, да что там говорить - дюжина подобных премий, если бы Леониду Ильичу суждено было бы получить их.
И дело здесь не только в том, что стихи поэта Осенева - единственное в феномене 'поэзии власти', о чем можно говорить серьезно, как о поэзии, а не о капустнике, и не в том, насколько они профессиональны, а в том, что в них ощущается работа души, страсть к самоутверждению, внутреннее напряжение, не идущие ни в какое сравнение с той холодной уверенностью, порой переходившей в снисходительное небрежение, с которыми А.И.Лукьянов вел заседания Верховного Совета СССР.
И вот это уже нуждается в объяснении - если можно вообще объяснить ту значимость стихотворного текста для его автора, значимость, которая проступает за тем внутренним напряжением, внутренней работой, о которой я уже говорил. (Здесь, повторяю, я не касаюсь качества поэтического материала; речь идет лишь о затратах души, которые породили тот или иной текст, о внутренней работе и признании ее - осознанно или неосознанно - личностным приоритетом именно в силу факта и специфики этой работы). Ведь речь идет об известном всей стране человеке с жестким, отнюдь не одухотворенным лицом, на котором в самых критических ситуациях (вспомним яростные атаки приснопамятных Гдляна и Иванова на первом съезде нардепов СССР во время выборов первого заместителя председателя Верховного Совета или лишение А.И.Лукьянова депутатской неприкосновенности после августовского путча) не дрогнет ни один мускул, о человеке со стальными нервами и, очевидно, неслабой волей, наделенном выдержкой и холодным расчетом и, если судить по его политической карьере, свободном от угрызений совести. Человеке, способном управлять парламентом, как извозчик лошадью, совершенно абстрагируясь от того, как он при этом выглядит на экране телевизора и что о нем думает наш брат телезритель. Наконец, о человеке, который, написав 'Бог в помочь вам, друзья мои' и 'Хочу с друзьями говорить и в дружбу верить...', предал своего многолетнего друга и патрона - во всяком случае так ощущали эту ситуацию многие и, судя по некоторым интервью, и сам бывший президент СССР М.С.Горбачев. Наконец, мы говорим о человеке, оперировавшем в кресле председателя парламента удручающими формулами партийного новояза и время от времени дарившем нам неподражаемые фразеологизмы типа: 'Кончил, не кончил - на все три минуты...'
У меня не поднимается рука обвинить А.И.Лукьянова в том, что свои партийные и государственные обязанности он выполнял спустя рукава, рассматривал их как нечто второстепенное в жизни. Однако похоже, что в этой жизненной сфере автор 'Созвездия' и 'Стихов из тюрьмы' шел как бы на автопилоте, а творчество выступает у него как способ внутренней легитимации личности, как один из ключевых смыслов человеческого существования. Этот смысл обретается в совершенно иной, не связанной с политикой сфере, и власть таким образом утрачивает абсолютную самоценность.
Налицо потребность во внутренней, психологической компенсации занятий по управлению партией и государством/народом, чего не было и быть не могло у Сталина, Хрущева, Брежнева и даже у Андропова. Хотя, насколько можно судить по воспоминаниям нескольких сотрудников последнего (Бурлацкий, Печенев, Арбатов и другие), Лукьянов и Андропов имели немало сходных биографических и личностных черт.
Совершенно очевидно, что власть, которая способна порождать подобное к себе отношение человека-у-власти, - это уже не та власть, что прежде: обаяние ее, прежде столь неотразимое, истаяло, мускулы истончились и одрябли.
Подобное одряхление некогда абсолютной в своем воздействии на людей тоталитарной власти проявляется, кстати, многими путями: повальная погоня за учеными степенями и академическими званиями людей из высших эшелонов власти, начавшаяся в послехрущевский период, тому лишнее свидетельство: разве можно было представить Кагановича или Молотова защищающими диссертации по истории КПСС или партийному строительству!?
Парадокс ситуации заключается, однако, в том, что, в данном случае внутренняя легитимация личности, обретение новых личностных смыслов могут быть достигнуты только через внешнее признание; потому-то и недостаточно просто взгромоздиться на стул и облагодетельствовать разгулявшуюся компанию, блеснув заранее (и в меру способностей) заготовленным каламбуром.
Однако надежды, как это ни банально звучит, вступают в противоречие с реальностью, и все хорошо знают, что обычно берет верх в подобной коллизии.
Государственный деятель до начала 90-х твердит о необходимости укреплять единство КПСС как залоге благополучия страны и народа, а в решающий для государства и его партии момент, кажется, решает выждать, кто выиграет, и присоединиться к победителям - но присоединяется к проигравшим, и к тому же в 'Матросской тишине'... А поэт... Поэт (чей псевдоним, очевидно, не без участия автора, оказывается расшифрованным еще до выхода первой книжки) становится объектом злых насмешек и иронии. И дело не в совершенстве или несовершенстве стихотворных текстов, не в изобилии эпитетов, лежащих, как говорится, на поверхности ('бессмертный Пушкин', 'чеканный стих'), приевшихся всем идеологем (вроде 'джазовой погремушки' - вот уж чего никогда бы не написал Андропов! - или искателей, спешащих 'тряпья купить'), и не в некоторой прямолинейности мышления автора (что в поэзии особенно заметно, поскольку сразу придает ей налет пафоса и декларативности), и даже не с том, что в словах 'Осторожней со словом 'Россия', стихотворец, певец, трибун!' угадывается интонация знаменитого: 'Поосторожней на поворотах, Анатолий Александрович!'. Нет, стихи Осенева-Лукьянова не хуже, а может быть, лучше стихов многих вполне профессиональных поэтов, живущих своим ремеслом и официально зарегистрированных в соответствующей писательской организации; есть и удачные строки, и очень удачные.
Дело даже не в том, что общество, читатели, профессионалы стихотворного цеха и критики на уровне логического дискурса (или, возможно, коллективного бессознательного) осознали скрытые интенции автора.
Все это механизмы общественного мнения как бы выводят за скобки; все это общественному мнению совершенно неинтересно.
Суть же дела скорее всего заключается в том, что в этой изнасилованной властью стране человек от власти не может быть признан поэтом по определению. Волею судьбы поставленный в эпицентр власти, поэт жаждет обрести внутренний смысл существования и робко, но настойчиво апеллирует к обществу; последнее же видит в нем лишь фигуру лишенной всякой духовной легитимации власти, и в силу этого лишает легитимности всю духовную (в том числе и литературную) продукцию, исходящую от и из власти. И лишь когда поэт осознает, что 'священная жертва' Аполлону - это не жертва немногих не заполненных государственными делами вечеров, а жертва если не всего, то главного, и перережет пуповину, связывающую его с властью, только тогда 'сон во сне' (метафора, заимствованная мною у В.Набокова) станет вещим.


Раздвоение власти и раздвоение души

Власть - как развратная матрона на троне. Есть власть обладаемая или как бы обладаемая, потому что обладание это иллюзорно. И есть власть обладающая - амбициозными обладателями власти в том числе.
Иными словами, существуют технологии власти, которые, подобно силовым линиям, пронизывают общество и вдоль которых вынуждены выстраиваться все, не исключая и тех, кто может быть назван людьми-у-власти. Результат воздействия этих обезличенных властных технологий - и страх обывателя, и инерция мышления ученого, и самоцензура поэта. Технологии власти настигают человека в любой точке его существования, разжижаясь в сфере, которую человеку удается сделать сферой своей частной жизни, и сгущаясь в институтах, самое предназначение которых быть средоточием технологий власти: в школе, на работе, в больнице, армии, в тюрьме...
Разумеется, и в тюрьме. Я начал с того, что отметил неслучайность того, что А.И.Лукьянов написал в тюрьме цикл стихов, составивший его последнюю книжку. Теперь я хочу подчеркнуть, что стихи, собранные в эту книжку, написаны в тюрьме - наиболее очевидном, классическом пункте приложения технологий власти, их пересечения с человеческим 'Я'. И это совпадение столь же курьезно (разумеется, в масштабах истории, а не в масштабах человеческой жизни), сколь и симптоматично. Противоречие креативного начала человеческой души (творчество, поэзия) и реактивного, деструктивного начала (авторитаризм, власть) вносится в ситуацию, где оно обретает видимые, внешние формы и становится как бы частью драмы, разыгрываемой публично на подмостках истории. И если 'Стихи из тюрьмы' не есть симптом возрождения большевистской романтической традиции, традиции самоотреченности, фанатизма и мученичества, и не интеллектуальная эманация человека, не мыслящего себя вне 'хождения во власть' и пребывания в этой власти, а знак чего-то абсолютно противоположного (назовем это исходом из власти), то они означают преодоление душевной раздвоенности автора и своеобразно замыкают цикл развития и умирания 'поэзии власти', начатый беспощадными к себе и к другим революционными романтиками на заре нынешнего века.


Первая публикация автора в "Независимой газете".

Анатолий Лукьянов. Шарж Владимира Романова.
С сайта http://caricatura.ru











 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве