Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Сергей Королев
СТАКАН ПЕРЕД СМЕРТЬЮ.
Некоторые особенности русской национальной мифологии
 
Сивушные ветры гражданской войны

Для начала - два литературных экскурса.
В повести Бориса Лавренева 'Ветер' красные захватывают в бою четырех белых офицеров. И решают без долгих слов пустить всех четверых в расход.
Самый молоденький из них затрясся, заплакал:
- Товарищи дорогие, голубчики, пощадите, больше не буду! Мама не вынесет!..
Офицерика этого, не слушая жалостливых этих слов, схватили, потащили...
И тут возникает некий ротмистр со словами:
- Молчать!.. Стыдно!.. Вы - офицерского - звания - недостойны!..
И просит у ненавистных врагов-большевиков самогону - глотку промочить, поскольку ему подыхать на сухой живот тошно.
А самый главный красноармейский начальник усмехнулся и говорит:
- Эй, братва! У кого самогон есть? Причасти его благородие!
Вынул тут один красноармеец фляжку, отвинтил пробку, налил:
- Пей, кадет, за тот свет!
А ротмистр выбил размахом руки чарочку и голосом, дрогнувшим от злобной обиды, сказал:
- У, сквалыги! Старому кавалеристу перед смертью наперсток? Подавитесь!
А главному красному начальнику, который в повести носит фамилию Гулявин, занятно стало: лихой парень!
И приказал он ближайшему красноармейцу:
- А ну, братишка, слетай в обоз, скажи, что я приказал бутылку спирта дать!
Принесли бутылку.
Вылил Гулявин в ведерко, разбавил водой, достал свою кружку.
- Хлещи, язви тебя в душу, чтоб господу на том свете на меня не скулил!
Ротмистр сел на землю, поставил ведро меж ног, а кругом красноармейцы гогочут:
- Вот это лафа!
А ротмистр поднял кружку, понюхал, прищелкнул языком и крикнул весело:
- А нет ли ребята, у кого огурчиков?
И еще какую-то французскую фразу ввернул, мол, без огурчиков это не то.
Пуще захохотали кругом. Притащили огурцов и хлеба. Разрезал ротмистр огурец, посолил, положил на краюху.
- За ваше здоровье, братцы! Бить вам нас - не перебить! Чтоб вам на том свете черти кишки на турецкий барабан мотали!
Провел по усам и единым духом всю кружку, даже не сморщился.
Красноармейцы уже за животы держались.
Сам Гулявин рот раскрыл:
- Оце дитина! Горилку, как тую воду!
А ротмистр вторую кружку, потом третью.
Выцедил остаток в четвертую, посмотрел грустно на донышко, встал и чуть заплетающимся языком сказал усмехаясь:
- Спасибо за угощение! С-мм-мирно! С-становись! Генерал - марш в рай, без пересадки!
Постоял Гулявин в раздумье, потом сказал:
- А ну, отведите его благородие в обоз! Пусть проспится! Я с ним еще поговорю!
- А других, товарищ комиссар?
- А других... списать!! Амба! Сопляки, гады!
И последняя авторская ремарка, заключающая эпизод: 'Через пять минут тянулся полк по дороге, оставив на поле три теплых офицерских трупа'...
Мораль: стакан (кружка) - это некое начало, объединяющее народ как таковой, и красных, и белых, воистину национальный (не классовый) символ, вместилище национальной идеи, нечто такое, без чего немыслим российский архетип сознания...

'Судьба человека'

Другой эпизод - общеизвестен, хрестоматиен. Михаил Шолохов, 'Судьба человека'.
Военный шофер Андрей Соколов оказался в плену: попал в его машину снаряд, контузило. После многих мытарств оказался он в лагере Б-12, где комендантом был некто Мюллер, сущий зверь.
Работали пленные в каменоломнях, и норма у них была - четыре кубометра в день на человека, на истощенного, полуголодного человека, в котором и так душа еле-еле держалась.
И сказал Андрей Соколов у себя в бараке, что, мол, им, немцам, по четыре куба выработки надо, а нам на могилу и одного кубометра через глаза хватит - и донес на него какой-то подлец, и вот уже комендант лагеря герр Мюллер собирается оказать русскому Ивану великую честь - собственноручно его расстрелять... Но постоял немец, подумал, потом налил Соколову Андрею полный стакан шнапса, кусочек хлеба взял, положил на него ломтик сала, подал все это и говорит:
- Пред смертью выпей, русс Иван, за победу немецкого оружия.
Не захотел пить Андрей Соколов за победу немецкого оружия:
- Благодарствую за угощение, но я непьющий.
На что комендант, которому, похоже, за всю войну не доводилось видеть непьющего русского, говорит:
- Не хочешь пить за нашу победу - выпей за свою погибель.
- За свою погибель и избавление от мук я выпью, - сказал Андрей Соколов, взял стакан, в два глотка вылил его в себя, а закуску не тронул: - Благодарствую за угощение.
А комендант говорит:
- Ты хотя бы закуси перед смертью.
А Андрей Соколов:
- Я после первого стакана не закусываю.
Наливает комендант второй стакан. Выпил Андрей Соколов второй стакан и опять же закуску не трогает, думает: 'Хоть напьюсь, перед тем как с жизнью расстаться'. Высоко поднял комендант брови:
- Что же не закусываешь, русс Иван? Не стесняйся!
- А я и после второго стакана не привык закусывать.
Надул щеки, фыркнул, захохотал герр комендант, перебросился несколькими словами по-немецки со своими, и наливает третий стакан, а у самого руки трясутся от смеха.
Этот стакан выпил Андрей Соколов врастяжку, откусил маленький кусочек хлеба, остаток положил на стол: мол, хотя и с голоду пропадаю, а подачкой этой давиться не собираюсь...
После этого стал комендант серьезный и говорит:
- Ты, Соколов, настоящий русский солдат. Храбрый солдат. И я стрелять тебя не буду, дарю тебе жизнь, тем более что наши доблестные войска вышли к Волге и овладели Сталинградом...
Дал ему буханку хлеба и кусок сала и отправил обратно в барак... А вскоре бежал Соколов из плена, прихватив с собой немецкого майора...
Что здесь нового по сравнению с повестью Лавренева? Не так много. Главное то, что способностью пить, не закусывая, наделяется однозначно положительный герой, не какой-то там белый офицер. А способностью восхититься, наоборот, враг.
Причем, герой готов выпить перед смертью, совершенно не закусывая и не требуя даже огурца. И собственно, не бравады ради, не для того, чтобы уязвить немца лихостью и молодечеством, а по соображениям практическим, - чтобы перейти в мир иной в блаженном и малочувствительном состоянии опьянения.
Наконец, обращает на себя внимание сказочная, троекратная формула действия, намекающая на некую былинность происходящего.
Литература того времени строилась по своим жестким законам. По этим законам - способность пить, не закусывая, и желание встретить свой последний час со стаканом в руке, коей наделялся положительный герой, становятся добродетелью.
Речь здесь, естественно, не может идти о простом заимствовании, - в литературе есть десятки и сотни фабульных ходов и ситуаций, повторяющихся из книги в книгу с теми или иными вариациями.
Хотя, конечно, трудно себе представить, что Шолохов не знал повести Лавренева, опубликованной еще в 1924 году, и не ощущал некоторой литературной вторичности своего сюжетного хода, тем более что речь идет об эпизоде, который является если не кульминацией 'Судьбы человека', то, во всяком случае, эпизодом, который читатели рассказа и зрители снятого по нему фильма запомнили ярче всего.
Но, видимо, Шолохов считал эту вторичность не столь существенной. Он описывал нечто такое, что известно до и без Лавренева, известно само по себе, аксиоматично.

Уважение и самоуважение

Мне кажется, что в основе этого литературного калькирования - сходство представлений двух писателей относительно того, какие качества уважает враг в русском человеке больше всего и какие качества уважает сам русский человек в другом русском человеке. И сходство этих представлений с их собственными, писательскими представлениями о том, что достойно в этом человеке уважения.
И что, в конце концов, мы сами уважаем в себе...
Конечно, и у Лавренева и у Шолохова речь идет о самообладании, о достоинстве, о ледяном спокойствии в последний, смертный час, когда человек не трясется, а - демонстрирует....
У Лавренева это четко выписано: перед ротмистром, готовящимся отойти в мир иной со вкусом самогона на устах, некий малодушный офицерик распускает нюни, умоляет врага пощадить его, ползает на коленях...
У Шолохова человеческого воплощения малодушия - нет, потому что в те времена считалось, что один малодушный бросает тень на всех...
Но на фоне этого уважения к спокойствию и достоинству, своеобразно оформленному в традиционный для нашего отечества ритуал, вторым, а подчас и первым планом проступает уважение к способности выпить, не закусывая, выпить много, очень много...
Заслуживает уважения самообладание и мужество, но не может не стать предметом размышления то, что это мужество, заключенное в строго конкретную форму: стакан.
Эта связь мужества и конкретной формы его проявления - в российском менталитете обязательна и неразрывна. Иные формы демонстрации мужества не принимаются и не вознаграждаются восхищенной сильной - казнящей - стороной. Не вознаграждается курение, писание прощальных писем, пение 'Интернационала' или 'Боже, царя храни'... Не вознаграждаются крики: 'Да здравствует то-то и то-то!'...
Такова странная диалектика экстремальных ситуаций в России. Или представлений о том, каковой она, эта диалектика, должна была бы быть, чтобы мы чувствовали себя комфортно, чтобы этот миф нам льстил.
Но вот времена меняются, экстремальность ситуации исчезает, растворяется в буднях истории, смертный час откладывается на весьма неопределенное время, а способность выпить немерянное количество водки (самогонки) - остается, и количество поводов и обстоятельств, в коих эта способность может быть проявлена, расширяется... И национальное сознание переваривает эту ситуацию.

Вырождение мифа

В какой-то момент происходит полная инверсия ситуации: индивид, жизни которого ничего не угрожает извне и которому, соответственно, никто не предлагает стакан перед последним маршем в рай, находясь в поисках означенного стакана, готов сам, добровольно променять свою непутевую жизнь на стакан водки. Ну, пусть не жизнь, пусть свободу, благополучие...
Охранник одного из универсамов рассказывал: входит мужичок, берет с полки пол-литра водки, открывает, выпивает мгновенно, секунд за сорок (никто ничего даже не успел сообразить), и говорит охране:
- Делайте со мной теперь все, что хотите - а я свое дело сделал...
Да что там - индивид, в глубинах подсознания, очевидно, травмированный утратой означенной экстремальности, готов сыграть в русскую рулетку нового типа - в русскую алкогольную рулетку. Он с легкостью принимает внутрь неясного происхождения прозрачную жидкость, которая может оказаться как несущим скорый кайф и продолжительное похмелье этиловым, то есть водочным спиртом, так и сулящим скорую и мучительную смерть спиртом техническим, метиловым.
И для этой рулетки не нужен ни лагерфюрер Мюллер, ни револьвер с одним патроном в барабане.
Меняется ситуация, героическая история становится историей болезни - соответственно меняется и мифология. Что бы там ни говорили, в нашей жизни гораздо более места патологии (алкогольной в том числе), нежели подвигу. Так что мифология эта, культ стакана, разрастается, выходит за рамки литературы, охватывает кинематограф, важнейшее и мощнейшее из всех наших искусств, ибо кинематографисты тоже имеют свой взгляд на то, за что следует уважать русского человека.
Возьмем знаменитый фильм 'Белое солнце пустыни'. Таможенник Верещагин сразу зауважал товарища Сухова: тот прикуривает от гранаты с горящим фитилем и может составить достойную компанию в осушении четверти самогона, практически без закуски. Отсюда ясно, что товарищ Сухов - мужик стоящий, может претендовать на пулемет (хотя и не получает последний) и даже на помощь в борьбе с Абдуллой, непьющим мусульманским бандитом.
А вот не менее знаменитый фильм 'Москва слезам не верит': Коля находит запившего от нанесенной любимой женщиной обиды Гошу, они сидят, выпивают. Точнее, Гоша и Коля не выпивают, а пьют, пьют много, очень много, потом Гоша, безукоризненно одетый, при галстуке, благоухающий одеколоном и свежестью, с цветами является домой к любимой женщине, и прет прямо в гостинную (эманация мифа), а Колю, тоже мужичка весьма крепкого и привычного, на кухне женщины долго приводят в норму при помощи горячего супа (дань социалистическому реализму).
А 'Особенности национальной охоты'? Да хватит примеров...
Но, разрастаясь вширь, миф одновременно мельчает, вырождается...
Миф о пьющем, но почти не пьянеющем русском мужике - мил, дорог, он укрепляет силы и согревает душу. И, очевидно, имеет какое-то психотерапевтическое значение. Он помогает людям сильно и много пьющим, хотя и не обладающим способностью не пьянеть, обрести некоторое внутренне равновесие. И внести в этот процесс некий романтический, размашистый, стенько-разинский элемент.
Наивно было бороться с 'культом стакана', вырезая из фильмов сцены потребления национального прозрачного напитка, как это было в годы пресловутой антиалкогольной кампании. Эта эстетика, эта мифология, эта стилистика бытия подпитываются из гущи народной и основаны на стереотипах коллективного сознания.
Известного рода эпизоды можно из фильма изъять, их можно вообще не снимать, но Гоша и Коля все равно будут осмысливать проблемы бытия со стаканом в руке. Или, если хотите, со стаканОм. А это гарантирует мифу бессмертие.
А миф - он имеет обратное воздействие на действительность. Миф учит жить.
И кто знает, может быть они еще смогут, ох, как смогут удивить врага в свой последний час. Какого врага? Да хоть какого, да любого, подступающего хоть с Запада, где Америка, НАТО и Международный валютный фонд, хоть с Юга, где чеченцы и талибы, хоть с Востока, где полтора миллиарда китайцев с истинно азиатским терпением настаивают водку на женьшене, иглоукалываются и ждут своего часа.
Хотя предпочтительней, конечно, все, что тебе причитается, выпить спокойно, в течение жизни, не откладывая на короткий последний час...
Да, если бы наш народ был непьющим - нет, это слишком! - если бы он был малопьющим, если бы он был умеренно пьющим, у России была бы совсем другая мифология и совсем другая история. Но последняя, как известно, не знает сослагательного наклонения...









 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве