Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Сергей Королев
РУССКАЯ АСКЕЗА.
Поминальное слово 'духу капитализма'
 
 
  
 
АСКЕЗА ВОСТОЧНАЯ И ЗАПАДНАЯ

Согласно Максу Веберу, на Западе аскеза в ее наиболее разработанных формах уже в средние века носила рациональный характер. На этом основано и всемирное значение западного монашества - в отличие от монашества восточного. Христианская аскеза на Западе была в принципе свободна от безотчетного неприятия мирской жизни и изощренного самоистязания (в наиболее полной степени это проявляется у иезуитов). Этого рода 'западная' аскеза 'превратилась в систематически разработанный метод рационального жизненного поведения, целью которого было освобождение человека от иррациональных инстинктов, от влияния природы и мира вещей и подчинение его жизни некоему планомерному стремлению, а его действий - постоянному самоконтролю и проверке их этической значимости...'
Главной задачей аскезы было упорядочивание жизни своих адептов. И католичество (вспомним уставы католического монашества) и кальвинисты упорядочивают и методически регламентируют весь жизненный уклад людей.
Капитализм произрастает из некой 'философии скупости', идеал которой - кредитоспособный добропорядочный человек, долг которого рассматривать приумножение своего капитала как самоцель. 'Помни, что время - деньги, - цитирует Вебер одного из отцов-основателей современных Соединенных Штатов Бенджамена Франклина, - тот, кто мог бы ежедневно зарабатывать по десять шиллингов и тем не менее полдня гуляет или лентяйничает дома, должен - если он расходует на себя всего только шесть пенсов - учесть не только этот расход, но считать, что он истратил или, вернее, выбросил сверх того еще пять шиллингов'. Или еще: 'Помни, что деньги по природе своей плодоносны и способны порождать новые деньги'.
Высшее благо этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживы при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами, от всех гедонистических моментов.
Подобное мироощущение, по Веберу, конечно, воспитывается капитализмом в процессе экономического отбора, но тем не менее оно является предпосылкой капитализма, и в данном случае причинная связь обратна той, которую следовало бы постулировать с 'материалистической' точки зрения. Просто этот строй мышления, это мироощущение нашли в капитализме свою адекватную форму. Идеализм здесь совмещен с прагматизмом: идеал - материальное преуспеяние... Как говорится, 'удобную религию придумали индусы...'
В соотнесении с этого рода аскезой аскеза восточная - чисто идеалистическая, моральная: духовное здесь противостоит материальному, ублажение духа несовместимо с возлелеяньем тела.
Это церковная, христианская аскеза, предполагающая жизнь на земле как бы вне плоти, была воплощена в жизни многих подвижников. Утверждается, например, что преподобный Серафим Саровский долгое время питался исключительно хлебом из монастыря и овощами со своего огорода, потом перестал брать хлеб из монастыря... В келье его не было ничего кроме горящей лампады и обрубка пня вместо стула. Утверждается даже, что он около трех лет питался лишь отваром из травы снитки, которую собирал летом и сушил на зиму. Преподобный Серафим прошел через подвиги столпничества, молчальничества...
В русской обыденной жизни христианская аскеза этого типа не привилась - жизнь слишком материальна, чтобы ею могла управлять идея, лишенная материальности и противостоящая плоти - в отличие от протестантской аскезы, которая стала основой (или, скажем осторожнее, одной из основ) менталитета западного человека Нового времени.

РУССКАЯ КРЕСТЬЯНСКАЯ АСКЕЗА

А.Н.Энгельгардт, помещик и известный литератор, в своих знаменитых письмах 'Из деревни' рассказывает примечательный эпизод: в первую же весну его пребывания в деревне у него разливом реки промыло плотину и испортило дрогу. Чтобы поправить плотину и дорогу, нужно было кубов двадцать земли, и если бы можно было нанять землекопов, то работа обошлась бы рублей в тридцать. Но землекопов вблизи не было, и Энгельгардт пригласил соседских крестьян. Крестьяне запросили за работу сто рублей... Я, пишет Энгельгардт, предлагал тридцать, предлагал пятьдесят, но крестьяне отказались наотрез: мол, меньше чем за сто рублей не пойдем.
Прижимают, решил помещик, знают, что негде взять землекопов, потому и прижимают. Сто рублей - цена несообразная.
На другой день пришел к барину один крестьянин, некто Степан, знакомый ему еще с детских лет. Принес убитого им зайца, сам его зажарил - сели они с барином, выпили, закусили, и Степан и говорит:
- Не так вы сделали, Александр Николаевич, - говорит. - Вы все по-петербургски хотите на деньги делать, а здесь так нельзя.
- Да как же иначе?
А вот, оказывается, как. Нанимать - не надо. Просто позвать на толоку (так называли сбор населения к одному хозяину, по кличу, для дружной работы, на один день - см. словарь Даля). Из чести все приедут, и плотину, и дорогу поправят. Разумеется, по стаканчику водки придется поднести.
- Да ведь проще, кажется, за деньги работу сделать?
- То-то, оно проще по-немецки, а по нашему, выходит, не проще, - отвечает Степан. - По-соседски деньги с вас не следует брать, а 'из чести' приедут... Вы им поднесете по стаканчику водки - и самим вам надо, как хозяину, на работу прийти. Тут дело не в водке - 'из чести' придут. Водки только нужно, чтобы веселее было работать.
Мужики, рассуждает Степан, они как думают? У вас плотину прорвало - вы сейчас на деньги нанимаете, значит, по соседски жить не желаете, значит все по-немецки на деньги идти будет. Сегодня вам нужно плотину чинить - вы деньги платите. Завтра им что-нибудь понадобится - они вам деньги плати... А им без вас тоже нельзя: и дровец нужно, и лужок нужен, и скотину выгнать некуда... И им и вам лучше жить по-соседски, по-божески.
Словом, помещик послушался и послал старосту звать две соседние де-ревни на толоку поправлять плотину и чинить дорогу. На другой день явилось двадцать пять человек, все саженные молодцы, и с двадцатью пятью лошадями в один день все сделали.
Да, рассуждает Энгельгардт, разумный хозяин, например, за потравы своих угодий крестьянским скотом или лошадьми денежных штрафов не берет, а осенью, когда у крестьян меньше работы, зовет 'за потравы' копать картофель или убирать овощи в огороде. Но на эти работы приходят и те, кто в потравах замечен не был, у кого не лежит в закладе у помещичьего старосты взятых за потраву вещичек - и эти приходят чисто 'из чести', потому что потрава или какая другая неприятность может случиться и у них, и тогда хорошие отношения с барином могут пригодиться. (В скобках: вот они, значит, откуда идут, эти пресловутые, травмирующие рынок взаимозачеты).
Получается, что лишние деньги, если они несут с собой лишние заботы, мужику не нужны. К лишним деньгам, из которых можно сколотить капиталец, он странно равнодушен. Но это равнодушие не к собственности вообще, а именно к возможности заработать лишнее: своего крестьянин не отдаст. Как заметил тот же Энгельгардт, 'крестьяне в вопросе о собственности самые крайние собственники, и ни один крестьянин не поступится ни одной своей копейкой, ни одним клочком сена'.
Крестьяне в массе своей не рвутся к большим дополнительным заработкам, но все дополнительные приработки вкладывают в хозяйство.
Некий общинный дух, даже шире - дух соседства, говоря современным языком, - социальный 'климат' в этой системе координат важнее, чем сиюминутная материальная выгода.
В этом заключается если не своеобразный гедонизм, то способ поддерживать внутреннее спокойствие, жить без лишних проблем и напрягов; таким образом получая удовольствие от жизни.
По сути своей это сознание не является специфически русским... Умение 'довольствоваться' отмечено как черта традиционализма еще М.Вебером. В российском менталитете готовность довольствоваться противостояло 'накопительской' аскезе как инородному, и притом иноземному, иностранному началу. Нажива, скаредность - начала чуждые, 'немецкие'.
'Русская аскеза', таким образом, противостоит как накопительской, 'немецкой', так и христианской религиозной аскезе.
Эта мироощущение не идеалистично (во всяком случае, оно куда менее идеалистично, чем капиталистическая, протестантская аскетическая ментальность), оно прагматично и служит выражением определенного типа здравого смысла.
Традиционалистский строй мышления и традиционалистский человек 'по своей природе' не склонен зарабатывать деньги, все больше и больше денег, он хочет просто жить.
Вопрос в том, что в той или иной национальной культуре означает про-сто жить, и насколько дает просто жить власть.

ВЛАСТЬ И ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ АСКЕЗА

Интенсивное разрушение традиционных структур после большевистской революции повлекло за собой и трансформацию традиционалистского сознания.
Макротехнологии разрушают традиционные социальные структуры (коллективизация, депортации) и задевает, естественно, и традиционалистское сознание. Но это сознание тоталитарная власть не стремится уничтожить полностью. Ее отношение к этому сознанию можно описать как своеобразное разрушение?использование: из третируемого ею традиционалистского сознания власть безусловно пытается удержать и развить умение 'довольствоваться'. Все население вводится в рамки принудительного несятжательства.
При этом гальванизируются рудименты восточно-христианского аскетического сознания - идеализм и склонность к жертвенности, которым, впрочем, придается уже не религиозный, а чисто светский, идеологический характер.
Власть принуждает население к роду аскетизма идеологически детерминированного. Миллионы полуголодных и изнуренных людей приближают мировую революцию, строят социализм, коммунизм, созидают светлое будущее.
Власть заставляет затягивать пояса ради Большой Идеи, но не ради Большой Идеи, ставшей сущностью самого человека, как предполагает восточная христианская аскеза, а идеи, налагаемой извне, 'снаружи', как епитимья. Аскетизм, идущий 'от власти', включает в себя такие разные, но в целом однотипные формы, как продразверстка, трудповинность, карточная система, принудительная подписка на облигации государственного займа и т. д.
Это можно назвать профанацией традиционной аскезы, ибо революционная власть вводит внешнее, принудительное нормирование потребления и отрицает ту свободу личного выбора, которую предполагает любая аскеза. Эта власть исключает возможность самоопределения по шкале 'довольствоваться - не довольствоваться'. Но эта модель поведения профанирует и восточную религиозную аскезу, которая также не знает аскетизма принудительного.
Перед лицом этой новой аскезы, утверждаемой властью насильственно, например, в ходе коллективизации, лодырь, пьяница, неумеха оказываются более дальновидными и прозорливыми, чем справный мужик (традиционалист) или крепкий крестьянин, кулак (накопитель).
Более того, 'низы' сельского сообщества оказались вдруг не просто носителями новой, поощряемой властью, аскезы, но, в контексте новой квазире-лигиозной системы, своего рода праведниками. Нищий, бедный, пьющий, 'недоумок' (словечко Энгельгардта) становится знаковой фигурой, борцом против ненавистной частной собственности и эксплуатации, за счастье трудового народа, воплощением предельных нравственных добродетелей.
Давление власти вызывает деградацию русской крестьянской аскезы: заработал на хлеб, на водку, есть крыша над головой - и живи в свое удовольствие, от добра добра не ищут. Выбор между накопительством (и без того не очень популярным в российском крестьянстве) и традиционалистским самоог-раничением, 'умением довольствоваться' исчезает: все равно власть изымет излишек. И даже не излишек как таковой, а то, что ей угодно считать излишком.
Однако идеализм привнесенный, навязанный рано или поздно подверга-ется эрозии, и тогда готовность 'довольствоваться' подвергается суровому испытанию. Принудительная 'идеалистическая' аскеза периода строительства светлого будущего распадается, а вместе с ней распадается социокультурный базис соответствующей экономической системы.
В новую либеральную эпоху - как и в приснопамятную петровскую эпоху вестернизации - вновь усиливается казалось бы исторически преодоленная накопительская, 'немецкая' аскеза.
Она существует рядом с обломками прежней, симбиотической, русско-крестьянско-социалистической. Это именно обломки, ибо мужик строить светлое будущее больше не хочет, зарабатывать - не хочет и не умеет, а прибежи-ще традиционной спокойной жизни, к которой он готов и которую он ценит, - разрушено. Он готов 'довольствоваться', довольствоваться самым малым, - но и этого малого уже нет.
В груде этих обломков вполне различимы и некоторые рудименты тра-диционалистского здравомыслия. Например, по-прежнему неистребимо свой-ственное традиционному сознанию стремление отложить на 'черный день'.
Адепты же 'накопительской' аскезы пытаются трансформировать ее в современные формы: деньги вкладываются в дело, в банк - деньги должны работать... Но в итоге выигрывают приверженцы чулков и матрасов как места хранения своих кровных, подтверждая, при соучастии власти и 'олигархов', ценность архаического, традиционалистского здравомыслия, - а лица, неосторожно воспринявшие 'дух капитализма', пусть даже в форме доверия к бан-ковской системе, рвут на себе волосы. Я не говорю уже о малом бизнесе, ценой сверхусилий и самоограничения пытавшемся встать на ноги.
Российская действительность устроена так, что в конце концов продукты накопительно-аскетической модели поведения изымаются. Преуспевают лишь крупные игроки, чей успех прямо связан не с аскезой того или иного типа, а с умением освоить иные пути сколачивания капитала (авантюрно-спекулятивный, криминальный, коррупционный, основанный на близости к чиновничеству и бюджетным средствам, и т. п.).
История России последних восьми десятилетий - это борьба принудительной, навязываемой властью идеологической аскезы и традиционалистской, народной аскезы при некоторой экспансии аскезы западной, предпринимательской. Последняя вводится, насаждается усилиями власти - и усилиями той же власти дискредитируется.
Ни восточная, ни западная аскеза в веберианском смысле в России не жизнеспособны - так по крайней мере, свидетельствует предшествующая история. Жизнь убеждает в том, что те, кто в России опирается на традиционалистский здравый смысл, остаются если не в выигрыше (в России рядовому, среднему человеку вообще трудно остаться в выигрыше), то, во всяком случае, проигрыш их минимизируется... А те, кто хранил деньги в банке, ценя каждый процент, кто вкладывал их в свое, пусть небольшое, дело, - сейчас горько жалеют.
Не надо надрываться, не надо работать больше других и пытаться жить лучше других. История и власть учат нас этому десятилетиями. Мы учимся?.. Да, мы учимся - сначала учимся не поддаваться призывам власти строить что-то для кого-то в глобальном масштабе. Но это сначала. А потом власть возвращает нас к тому, что для нас легче всего, проще всего, к нашему будто бы исконному, национальному, 'антинемецкому' стереотипу поведения: умению довольствоваться, к аллергии на зарабатывание 'лишних' денег, к тому, что лишнюю копейку надо нести не в банк, а в кабак/магазин.
И это очень скучный и печальный вывод.
Но опять кто-то что-то начинает, не хочет учиться на опыте истории, и делает, и вкладывает, и не хочет довольствоваться малым, ощущать себя клеточкой единого соборного тела... И снова противопоставляет немецкое скопидомство русскому стремлению к душевному комфорту и спокойствию... Это очень, очень узкая полоска света в очень длинном и глубоком тоннеле.


Эдуард Ханнон. Россия. 1890 год.
Фото с сайта http://mdf.ru




 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве