Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Сказка сказок --- Герои и прочие. Леня Голубков как зеркало четвертой русской революции
 
Когда автор летом 1994 г. сочинял репуликуемые ниже тексты «Сказка сказок» и «Герои и прочие», он представлял их напечатанными рядом на последней полосе «Независимой газеты», в рубрике «Стиль жизни». Своего рода блок из двух материалов, посвященных рекламе, но выполненных в абсолютно различных жанрах. И даже нумерация страниц в сданной в редакцию рукописи (тогда еще машинописной) была единая, от одного до десяти…
Памятуя одну из известных редакторских презумпций – на полосе не должно быть двух материалов под одной фамилией, – автор счел за благо поставить перед одним из своих текстиков с ходу придуманный псевдоним: «Рекс Ламов» = Рекламов.
Но, по причинам, до сих пор автору не известным, отдел «НГ», в который был представлен опус, решил напечатать его в два приема, причем, с месячным интервалом. В той же рубрике «Стиль жизни». При этом был сохранен псевдоним «Рекс Ламов», ставший при таком повороте событий совершенно бессмысленным…



Рекс Ламов

СКАЗКА СКАЗОК

 
  
 

Жила-была компания, лучшая среди равных, равная среди лучших. И решила она сделать себе рекламу. Но не простую, а хоть какую. Но Мышки-Маус бежал, хвостиком махнул – зверь! – реклама упала и разбилась...
Жила-была Марина Сергеевна, одинокая женщина. Она никому не верила и поэтому вышла замуж за Николая Фомича, которому тоже не верила ни на грош, но в глубине души понимала: фирма-то серьезная... И прислали им на свадьбу посылочку из Барнаула, они ее вскрыли, не сознавая, что во время еды подвергают себя – покушали и умерли в один и тот же час, до первой звезды.
И жил-был Леня Голубков, партнер. Однажды вгрызался он на своем экскаваторе в чрево Манежной площади, строил сказочный город-сад. И вдруг ковш его экскаватора натолкнулся на что-то твердое: это был контейнер тампонов «Тампекс», полученный небезызвестным Малютой Скуратовым за то, что он, не убоявшись царского гнева, выдал князю Курбскому лицензию на вывоз цветных металлов в Речь Посполитую через неясно прочерченную на карте эстонскую границу. «Это лучше, чем стипендия», – подумал Леня, а после работы подцепил контейнер к экскаватору и повез его куда глаза глядят. Тут-то его и повязали.
И вместо дома в Париже открылась ему дорога в казенный дом, куда через положенное время пришла посылочка из Барнаула, где были «Марс» со «Сникерсом», куриные окорочка и тридцать два вида мороженного. Леня съел все это, испытал райское наслаждение и скончался от счастья, простуды и непереносимого вкуса победы.
И это только начало.
Игорь и Юля – молодожены. Однажды, когда Игорь проводил дни и часы в поисках партнера, Юля отведала итальянского ликера польского производства «Аморетто», изготовленного в подвале дома напротив, и ее тут же развезло. Вернувшись домой, Игорь решил, что его горячо любимая жна умерла, взял в банке кредит, сделал вид, что поставщик подвел, и вскоре его бездыханное тело нашли в подъезде его собственного дома. Придя в себя и не в силах вынести потерю, Юля допила «Аморетто», съела кусочек неизвестно откуда завезенной датской говядины и ушла в мир иной, теперь уже окончательно.
«Сколько можно?» – возможно, спросит читатель. – «Столько, сколько нужно!»
Дед и внук – сладкая парочка – стреляли как-то из рогатки по куриным окорочкам и случайно сбили пролетавший из Абхазии в Малайзию МИГ-29. Самолет упал на самый устойчивый банк и разнес его к чертовой матери. Тогда остальные 28 МИГов, летевшие стаей в южные края, вернулись, шарахнули по расшалившимся деду и внуку крылатой ракетой «Спикерс», и от тех осталось только мокрое место. Лучше «Сникерса» ничего нет!
Артист К. – одинокий мужчина, и поэтому он берет не глядя, считая, что в холостяцком хозяйстве все пригодится. Однажды он взял и выпил средство для укрепления волос, волосы тут нее приобрели невиданный ранее блеск, но сам К. умер на месте.
Иванов, Петров и Сидоров – юные пенсионеры, близнецы. Однажды на день рождения им подбросили мебель итальянской фирмы – школьные парты с надписью: «Поставщик получателю – волк лимитед». Они сначала обрадовались, что бесплатно, потом испугались, что, сидя за этими партами, придется учиться, и все трое померли, сначала от радости, потом от испуга.
Их вдова Елизавета Андреевна с горя открыла заведение только дня очень солидных клиентов, но однажды заведение накрыли полиция нравов, налоговая инспекция и ОМОН, и Елизавета Андреевна была смертельно ранена в возникшей перестрелке. Ее собачка, французский бульдог, эмигрировала на историческую родину и поселилась в Париже, в доме, унаследованном им от Лени Голубкова.
Безымянный гражданин, жгучий брюнет, узнав, что финансовая компания принимает вклады от населения с гарантированным дивидендом, возрадовался сверх меры и умер от разрыва сердца с газетой в руках. Три его безутешные вдовы последовали за ним добровольно, не забыв перед этим собрать все старые газеты и сжечь.
Зина была несчастная одинокая женщина: ее муж пил самую горькую и самую крепкую. Кроме того, он был совершенный зверь и, выпивши, колотил жену почем зря. Однажды Зина хотела отобрать у мужа получку, потому что он хотел на нее обуть все страну, а остальное прогулять с дружками, но муж не дался и пристрелил Зину из случайно оказавшегося в руках автомата, после чего попал в психушку, где его вскоре прибил зверь-санитар. Понятно? Нет? Телефоны психбольницы для тех, кто понял...
Анкл Бенц изобрел одноименный автомобиль: европейский комфорт, заводские цены. Однажды выехал он на своем «Бенце» проветриться и на 101-м километре Минского шоссе был сбит выскочившим на встречную полосу самосвалом. Анкл и Бенц погибли на месте. Водитель самосвала, брат покойного Лени Голубкова Иван, попытался скрыться с места происшествия, не справился с управлением (отечественная электроника) и рухнул с моста в воды Москвы-реки в рай... в районе Звенигорода (температура воды – +16 градусов).
Рита Голубкова после смерти мужа продала сапоги, новую шубу, старую шубу, новую мебель, старую мебель, потом вышла за Лениного брата Ивана, чтобы почувствовать разницу между ним и Леней. Разницы она не почувствовала и очень огорчилась, но все же купила новые сапоги, шубу, мебель, а потом, когда вышла вся эта история с мистером Бенцем, который коварно протаранил самосвал, и она овдовела, – продала сапоги, шубу, мебель и тут же вышла за бывшего жениха покойной Марины Сергеевны, имени которого история не сохранила, купила сапоги – шубу – мебель, а когда тот куда-то исчез, оставив лишь короткую и непонятную записку: «Все трофеи – сжечь!» – опять продала все, поняв глубокий смысл той истины, что одни нас одевают от и до, а другие нас раздевают от и до, и доказав полнейшую ликвидность сапог, мужей и зимней верхней одежды. Она дожила до преклонных лет и умерла внезапно, поскользнувшись на банановой корке возле метро «Сгиблово» и разбив свою недурную, пожалуй, головку о серый московский асфальт.
Да, два безымянных молодых бизнесмена купили что-то такое по безналу, на все, и, чтобы избегать объяснений, уехали поразвлечься на курорты дружественной Наталии и вдруг оба утонули в изумрудном море. Жаль, потому что обратные билеты на самолет пропали, хотя самолет тоже взорвался.
Они жили долго и счастливо и умерли в один день, 30 февраля.


«Независимая газета», 12 июля 1994 г



Сергей Королев

ГЕРОИ И ПРОЧИЕ
Леня Голубков как зеркало четвертой русской революции


Писать о телевизионной рекламе – дело неблагодарное: во-первых, о ней и так пишут все кому не лень, и, во-вторых, все в один голос утверждают, что она назойлива, примитивна, раздражает, надоела, и с этим не приходится спорить; это весьма очевидные констатации, сравнимые с бессмертным «лучше родиться богатым и здоровым, чем бедным и больным».
Но попробуем изменить позицию видения и взглянуть на ТВ-рекламу с иной точки зрения, как на индикатор каких-то весьма существенных процессов, происходящих в нашем обществе.
Прежде всего, знамением является само пришествие рекламы на телевидение, радио, в прессу и т. д. Ведь реклама, что ни говори, имеет смысл лишь в ситуации, когда у человека (или иного потребителя рекламы – разного рода «юридических лиц») имеется выбор, когда он (они) обладают определенной свободой действия и поведения. Плакаты типа «Летайте самолетами «Аэрофлота»!» или «Храните деньги в сберегательной кассе!» рекламой не являются – они представляют собой специфические тексты власти, служащие для камуфляжа ее абсолютного, тотального, всеохватного характера, текстами, создающими ситуацию псевдовыбора, в то время как истинный выбор в принципе табуирован этой властью.
После начала перестройки, в ходе всех последовавших за этим событий сфера выбора, несмотря на чрезвычайную противоречивость и мозаичность происходящего, постепенно расширялась. В то же время обострялись и связанные с этим проблемы, поскольку ситуация выбора – одна из самых драматических ситуаций, в которых может оказаться как страна, так и отдельный человек.
Сейчас в России две с лишним тысячи коммерческих банков и бессчетное количество фирм, предлагающих всё и вся и отчаянно конкурирующих за содержимое кошельков граждан рядовых и бумажников граждан более солидных. Проблема новая – кому отдать деньги – начинает занимать умы почти столь же сильно, как и проблема вечная – где их взять.
Иными словами, возможность выбора – то, что отняла у граждан России третья – большевистская – русская революция, вернула им четвертая, на наших глазах, происходящая.
Но – кому предлагается выбирать? И – что предлагается выбирать? Реклама, и это вполне очевидно, предлагает нам не просто товар – она предлагает определенную систему эталонов, определенный стиль жизни, определенный образ образцового потребителя, некую систему ценностей и т. п. Товар же преподносится лишь как неотъемлемая принадлежность этого мира.
Но – еще одно «но» – каков этот мир и каковы мы, которым все это предлагается. Мне кажется, на первых порах наша ТВ-реклама последовала ироническому совету Маяковского: «сделайте нам красиво, покажите нам красивых живчиков на красивых ландшафтах», то есть двинулась по пути западной «глянцевой» рекламы. Реклама исходила из принципа: для того, чтобы нам можно было продать что-то эталонное, идеально действующее и недешевое, следовало прежде всего внедришь в наши мозги эталон нас, нас самих, здешних .мужчин и женщин. Здешние мужчины долины были захотеть стать вдруг мужественными, загорелыми, элегантными, несущимися куда-то по хайвею, оседлав «Харлей Дэвидсон», прыгающими с парашютом к выгребающими потом на утлой лодчонке по бурной реке, тут же закуривающими «Кент» или «Мальборо» и выливающими на стойку бара виски, если это не «Джим Бим»... Ну, а если не столь мужественными, то хотя бы богатыми и обаятельными, немыслимыми без сверкающего в лучах российско-американского солнца автомобиля... А женщины – они должны были еще сильнее, на всю катушку, захотеть того, чего они, в сущности, хотели всегда: приблизиться насколько можно близко к Ней, миссис Вандербилд или Ким Бессинджер или Клаудии Шифер или просто миленькой фотомодели, рекламирующей в журнале что-нибудь такое съестное... Словом, тянуться к ним, с идеальными чертами лица, идеальной фигурой, ногами, зубами, как цветок тянется к солнцу.
Реклама стала почти исключительно рекламой эталонов, и в этом весьма походила на кинематограф, как голливудский (с героями типа Тарзана, Джеймса Бонда или Рэмбо), так и соцреалистический (Тимур с его командой, Аркадий из Одессы – один из «двух бойцов», жертвующий собой ради науки Гусев-Баталов из «Девяти дней одного года» и готовый пожертвовать собой ради идеи Егор Шилов – «свой среди чужих»...)
Потребителю рекламы (как и кинозрителю) предлагалось встать на цыпочки и быть похожим на Него (но не на себя), жить, вдохновляясь идеей стать ближе к идеалу.
Подобная реклама идеально встраивалась в модели идеальных миров: мира, где осуществилась «американская мечта», и мира, где «от каждого по способностям» и где «новый советский человек» воплотил в себе (или почти воплотил) все мыслимые и немыслимые добродетели.
И вдруг на экране возникает Леня Голубков, притча во языцех, Леня Голубков, человек из толпы, из очереди, из переполненного автобуса, по внешности – совершенный «совок», но совок, отнюдь не лишенный здравого смысла. Он как-то равнодушен к высоким идеалам, он даже не мечтает стать сильным, умным и красивым – а на уме у него вещи простые и очень материальные: сапоги жене, шуба все той же жене и еще кое-какое барахлишко, ну, понятно, обставить квартиру мебелью, а там, глядишь, и машина, может, «Запорожец», а может, и «Роллс-Ройс», ему, Лене, это в принципе все равно. Леня – не-герой и, более того, – анти-герой, он не призывает нас подняться до себя – он опускается до нас, «простых, неидеальных, «прочих». И сидит он на кухне с братом, в майке-ковбойке, как водится, за бутылкой, закусывает маринованными огурцами из трехлитровой банки (рассол – на завтра) – все, как и полагается простому рабочему человеку, выпивающему на свои, честно заработанные деньги. Акции, вокруг которых вращаются сюжеты, вернее, сюжетики рекламных роликов, тут не при чем, акции – не интересны – интересен Леня как симптом, может бить даже символ эпохи.
И еще появляется некий рыжий-прерыжий Сидоров, двоечник, которому вдруг подфартило – и вот она, мечта недостижимая: трояк за контрольную по алгебре, вот он, вкус победы. И здесь опять-таки интересна не емкость с некоей жидкостью в руке разгильдяя Сидорова, а некий типаж, потеснивший эталонных, идеальных, глянцевых. Он, Сидоров, – Плохой Мальчик, в отличие от Хорошего Мальчика, который протирает стекла автомобилей и потом несет заработанные денежки в банк, а встречает его Директор Банка, олицетворяющий собой, надо полагать, недалекое будущее нашего юного предприимчивого соотечественника.
Леня и внешность имеет соответствующую, негеройскую; если он и может быть сравниваем с каким-то киногероем, то разве что с недовоплощенным на экране солдатом Иваном Чонкиным: тот был, как известно, маленький, кривоногий, с большими красными ушами, в сбившееся под ремнем гимнастерке и сползающих обмотках.
Если же поискать аналогичный типаж в русской фольклорной традиции, то это – Иванушка-дурачок, младший, бесталанный брат; и тут же, как и полагается, за кадром – Василиса Премудрая, нашептывающая: «Это просто, Леня... Ложись спать – утро вечера мудренее...» А утром – сапожки красные сафьяновые, шуба соболья и, возможно, дом царский, прямо на Елисейских Полях, у подножия колокольни Ивана Великого. Леню трудно представить, выбирающим, вместе с молодым поколением, «Пепси» (скорее, квас или пиво) или раскуривающим «Кэмел» («Дымок», а в лучшие дни – «Яву»), как трудно представить Алена Делона пьющим одеколон.
Замечу, что я не сравниваю «героическую» и «антигероическую» рекламу ни по художественному уровню, ни по профессиональным критериям, ни по эффективности. Мне вообще не очень симпатична реклама, вся реклама, реклама как таковая – беспрерывный и бесконечный «наезд» на усталое человеческое сознание. Ну, разве что нечто уж очень талантливое... Например, клип водки «Смирнофф»; предметы и люди, увиденные через призму упомянутого напитка, обнажают на мгновение свою истинную, скрытую сущность... Так мало слов – и так много сказано! Или знаменитый клип с орангутангом, с его невероятными по выразительности ужимками и жестами, показывающий, кстати, что мы не так далеко ушли от обезьяны по уровню интеллигентности, а по обаянию безнадежно отстали... Уже напрочь забылось, что там такое рекламировалось, но осталась в памяти блестящая идея и совершенное ее воплощение...
Нет, сейчас я говорю о рекламе только как о социальном феномене, в котором отражается нечто глобальное, возможно, даже суть происходящих в России процессов. Стремление к идеалу, поклонение утопии, зацикленность на проектах совершенного устройства общества медленно, но отступают, давая место практицизму, даже, если хотите, эгоизму.
Уходит в прошлое гипертрофия общего, нераздельного, коллективного – реабилитируется сфера частной жизни и частных интересов. И нравится нам Леня Голубков или нет, сегодня именно он оказывается персонажем, символизирующим бег времени и возврат к практицизму и реализму, на которых только и может строиться нормальное гражданское общество.
Когда-то разрушительный вихрь большевистской революции сорвал с места и понес в осенней мгле миллионы таких людей, как булгаковский Сергей Павлович Голубков, бежавших из России с холодным отчаянием в сердце: «пусть будет что будет!» – и порой возвращавшихся с наивным и несбыточным: «ничего не было, все забыть...» Сегодня этот вихрь, растратив свою разрушительную мощь, возвратил нам другого Голубкова, но не сына петербургского профессора-идеалиста, а скупающего акции работягу-экскаваторщика, Булгакова никогда не читавшего и о своем двойнике-однофамильце никогда не слыхавшего. И эта замена, наверное, лишь закономерная и справедливая плата за многолетнее стремление к утопии.


«Независимая газета», 16 августа 1994 г.


Леня Голубков. Фото с сайта www.newsru.com
































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве