Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Сергей Королев
ВРЕМЯ ВЛАСТИ.
Об утрате чувства реальности
 
 
  
 
БЕССМЕРТНОЕ ТЕЛО

Помнится, три-четыре года назад ко мне в руки попал журнал 'Континент', издававшийся тогда, кажется, еще за границей, но уже продававшийся в киосках 'Союзпечати'. В этом журнале я нашел записки Сергея Довлатова 'Соло на ИБМ'. В числе прочего Довлатов описывает историю о том, как некая поэтесса написала стихи, в которых были и такие строчки:

'...И Сталин мечтает при жизни
Увидеть огни коммунизма...'


Ее вызвали на заседание партбюро и спросили: 'Что значит - при жизни? Вы намекаете на то, что товарищ Сталин может умереть?'
Поэтесса отвечала в таком примерно духе: мол, товарищ Сталин как теоретик марксизма и вождь народов бессмертен, но как живой человек и материалист он - смертен. Физически он может умереть, духовно - никогда...
И за этот 'материализм' ее тотчас же исключили из партии.
Таким образом, тело вождя (а не только столь неуловимая субстанция, как идеи) - бессмертно, бессмертно apriori. Бессмертно потому, что власть в своем самоутверждении не знает и не может знать пределов, пусть даже определенных очевидной рациональностью или законами природы.
Кстати, еще в середине 60-х эту типологическую ситуацию описал в своей знаменитой книге 'Миф машины' Льюис Мэмфорд. В числе прочего он заметил, что древним царям приписывалась фантастическая длительность царствования. В шумерском мифе о потопе, замечает Мэмфорд, царь Зиусудра (эквивалент библейского Ноя) награждается вечной жизнью - 'как бог'.
Мэмфорд считает это проявлением возвеличивания царей древности; но последнее - лишь частный случай процесса самовозрастания власти как таковой:

'Но эта раздвинутая хронология была только светской стороной более общей экспансии власти, символизированной в царских притязаниях на бессмертие' [1].

И наконец, вывод Мэмфорда, с которым трудно не согласиться:

'Стремление к беспредельной жизни явилось частью общего раздвижения пределов, к которому привело первое великое сосредоточение власти с помощью средств, созданных мегамашиной. Человеческие слабости и прежде всего смерть были оспорены и отвергнуты' [2].

Мне довелось познакомиться с записками многих выдающихся археологов. Они наводят на мысль, что устройство пирамид и мавзолеев - это, в сущности, довольно грубая попытка удержать, материализовать эту ситуацию бессмертия смертного тела. Но как только материализация начинает осуществляться, миф о бессмертии рушится. Мне кажется, очень убедительно это показал Достоевский в известном фрагменте о смерти старца Зосимы из 'Братьев Карамазовых'. Тело бессмертно, пока факт его бессмертия не начинают устанавливать эмпирически. Сам акт проверки, плод сомнений, оказывается крахом мифа: миф неодолим, лишь пока он бесспорен...

БЕСКОНЕЧНОЕ ТЕЛО

Но вечное время власти - это одновременно остановившееся время, без?временье для подданных, помещенных в поле действия силовых линий этой власти.
В пространствах, подчиненных властью себе, пронизанных ее силовыми векторами, структурированных, 'форматированных' ею, и время определяется властью. А пространства эти самые разные - от квартиры гражданина, которую власть не желает признавать территорией частной жизни и вопреки всем противопожарным канонам заставляет ее двери открываться внутрь, делая и это последнее убежище частного человека уязвимым, - до лагеря, тюрьмы, каторги, психбольницы...
В пространстве ГУЛАГа или описанной Чеховым дореволюционной сахалинской каторги - иное время, чем Москве, Петербурге, Центральной России. Характеристикой этого времени является медленность; оно не столько течет, сколько истекает...
Примечательно, что и знаменитый протопоп Аввакум, оказавшийся много ранее в том же пространстве сибирской каторги, которое пересекает едущий на Сахалин Чехов, никак не соотносит свое путешествие с исторической хронологией. В тексте его 'Жития' нет пассажей типа: 'в таком-то году' или 'в таком-то месяце такого-то года'. Существует только год, год вообще, весна - лето - осень - зима, год без порядкового номера - некая замкнутая в себе, самодостаточная единица измерения времени:

'На весну паки поехали вперед. Все разорено: и запас, и одежда, и книги - все растащено. На Байкалове море паки тонул. По реке Хилку заставил меня лямку тянуть; зело нужен ход ею был: и поесть неколи было, нежели спать; целое лето бились против воды. <...> Два лета бродил в воде, а зимами волочился за волоки, чрез хребты. На том же Хилке в третье тонул...'

На какой год пришлось это третье лето? Вопрос не имеет смысла. В этой системе координат совершенно безразлично, какой год был сначала - 1656-й или 1657-й - и какой потом: это время не имеет хронологии.
Фундаментальной причиной медленности времени является именно характер пространства - пространства власти, пространства каторжной колонизации. Люди прикованы к этой территории навечно, им некуда спешить, время для них остановилось.
Чехов пишет о своей работе на Сахалине:

'Когда я в Палеве ходил по избам, за мной неотступно следовал надзиратель из поселенцев, родом пскович. Помнится, я спросил у него: среда сегодня или четверг?
Он ответил:
- Не могу упомнить, ваше высокоблагородие'.


Время в этой жизни и в этом пространстве течет так же, как за пределами человеческого бытия, вне жизни как таковой, то есть останавливается.
Казалось бы, заключенный, каторжанин, ссыльный должен считать дни, оставшиеся до конца срока; или, если он сослан пожизненно, навсегда зафиксировать в своем сознании день ссылки как самый страшный момент в своей жизни. Однако, свидетельствует Чехов, многие ссыльные не помнят, в каком году они оказались на острове:

'Спрашиваешь каторжную бабу, в каком году ее привезли на Сахалин, а она отвечает вяло, не думая: 'Кто ж его знает? Должно, в 83-м'. Вмешивается муж или сожитель: 'Ну, что зря языком болтать? Ты пришла в 85-м'. - 'Может, и в 85-м', - соглашается она со вздохом. Начинаем считать, и мужик выходит прав'.

В карточках, которыми Чехов пользовался при проведении переписи ссыльно-каторжного населения, был вопрос о возрасте. Оказалось, у каторжных нет возраста, ибо возраст - это время жизни человека, соотнесенное с общим, историческим временем.

'Женщины, которым уже за сорок, плохо помнят свои лета и отвечают на вопрос, подумав. Армяне из Эриванской губ<ернии> совсем не знают своего возраста. Один из них ответил мне так: 'Может, тридцать, а может, уже и пятьдесят''.

Конечно, солнце всходит и заходит, но даже тривиальный пример с солнцем, когда речь идет о времени власти, не столь очевиден, и Чехов это прекрасно понимает, отмечая, что на Сахалине

'...небо по целым неделям бывает сплошь покрыто свинцовыми облаками, и безотрадная погода, которая тянется изо дня в день, кажется жителям бесконечною. Такая погода располагает к угнетающим мыслям и унылому пьянству. Быть может, под ее влиянием многие холодные люди стали жестокими и многие добряки и слабые духом, не видя по целым неделям и даже месяцам солнца, навсегда потеряли надежду на лучшую жизнь'.

Словом, есть время и, скажем так, ВРЕМЯ. Первое соотносимо с происходящими помимо человека астрономическими, естественными процессами и может быть зафиксировано или измерено при помощи механических - в широком смысле слова - приспособлений: неважно, песочные ли это часы, или механические, или современные электронные.
Это время человеческой жизни. Время власти, располагающей временем человеческой жизни по своему разумению и часто неразумию, - иное. Оно замедляется, убыстряется, порой останавливается... Время власти - это способность власти регулировать, трансформировать, изменять, уничтожать субъективное ощущение времени, по крайней мере в пределах того, что я называю пространством власти.

СЛУЧАЙНОСТЬ ЛИЦ...

Но что есть власть? Является ли весьма условное бессмертие тела власть предержащего - вождя, царя или фараона - символом бессмертия именно этой исторической фигуры - или знаком бессмертия власти как таковой? Я размышлял об этом каждый раз, когда рассматривал масштабные, многоликие картины вроде 'Заседания Государственного совета' И.Е.Репина или 'Мистерии ХХ века' И.С.Глазунова, я вглядывался в изображения людей, которые когда-то вершили судьбы миллионов, а теперь слились в какой-то немыслимой, почти мосфильмовской массовке... Да, они выглядят не более чем статистами, несколько десятков великих (или желавших, чтобы их считали великими), сбившихся в толпу и как будто внимающих выступлению какого-нибудь Ивана Ивановича Иванова, которого нет в пространстве картины и который в силу одного этого обстоятельства не превращается в знак лица, а сохраняет возможность своего отдельного индивидуального существования.
И зрелище этой массовки, выстроенной на фоне ХХ века какой-то неведомой и невидимой нам силой, все больше приводит к мысли, что не политик (или платоновский правитель, или вождь, или фюрер, или, как говаривали в старину в России, делец) творит историю; эту историю творит - пишет, ваяет, выжигает на человеческом теле - власть, власть как таковая, Власть с большой и страшной буквы, а политик лишь находится на кончике иглы, которой власть выводит свои знаки... Через посредство фигуры политика власть лишь выясняет свои отношения с историей. И если политик может что-то совершить в некоем географическом и хронологическом пространстве, то лишь постольку, поскольку он осознает механизм самореализации власти или, что случается гораздо чаще, интуитивно действует таким образом, чтобы соответствовать ее императивам.
В этом, помимо всего прочего, проявляется некая 'вторичность' политики в сравнении с действием структур власти (я сейчас не буду даже говорить о расхожем представлении, согласно которому власть - это лишь некая эманация политики; на самом деле нетождественность политики и власти более чем очевидна).
Каждый, кто читал знаменитый булгаковский роман 'Мастер и Маргарита' (а читали его все), помнит нарисованную там ситуацию бессилия субъекта большой политики (или субъекта власти) перед лицом формировавшихся на протяжении сотен лет традиционных техник власти. Пилат хочет, но не может спасти Иешуа: его 'воление' ограничено узким коридором возможного, и лишь внутри этого коридора прокуратор Иудеи вправе, не ставя самого себя под удар, искать разрешения возникшей драматической коллизии; он не есть то Воплощение Власти, которое способно реорганизовать действительность по собственному произволу.
Забавно, но ситуация великого романа практически повторена в одной из известных комедий Эльдара Рязанова, где чиновник, приехавший из столицы для разбора темных государственных дел, а по сути для определения надежности кавалерийского полка, говорит барышне, чей папенька угодил по неосмотрительности в очень нехороший переплет: 'Теперь уж не я Ваше дело веду - его бумага ведет'. Но бумага - это вовсе не бумага, это текст власти, отражение и проявление какой-то закрытой для наблюдателя технологической структуры.
Да что говорить о временах далеких - сегодня мы бесконечно повторяем изумительный афоризм: 'Мы хотели, как лучше, а получилось, как всегда'. Если говорить серьезно, то сказанное свидетельствует не только и не столько о бессилии или неспособности к масштабному, эффективному действию структур российской исполнительной власти, сколько о детерминированности этих действий какими-то скрытыми от нас, но чрезвычайно жесткими властными структурами - но структурами совсем не того рода, какими являются политические институты или разного рода видимые глазу органы насилия.
Да, именно власть, власть как таковая, власть как сумма технологий власти организует и структурирует все наше бытие - политик оказывается в каком-то смысле лишь точкой на ее силовом векторе.

...И ВЕЧНОСТЬ МАШИН ВЛАСТИ

Вечность установившихся, отработанных многими поколениями механизмов, технологий, можно даже сказать - машин власти и случайность лиц, эти машины составляющих и представляющих, выявлена российской историей как нельзя более наглядно. Характерно, что на протяжении десятков, если не сотен лет лица, подлежащие рекрутской повинности, определялись жребием; по Уставу о воинской повинности 1874 года эта практика сохранялась:

'Поступление на службы по призывам решается жребием, который вынимается единожды и на всю жизнь. Лица, по нумеру вынутого ими жребия, не подлежащие поступлению в постоянные войска, зачисляются в ополчение'.

Удел, определяемый жребием, становился даже более неумолимым и неизменяемым: по новому Уставу не допускался практиковавшийся ранее денежный выкуп от воинской повинности и замена так называемым 'охотником', то есть человеком, который соглашался пойти на службу вместо призванного рекрута... А сколько было умерщвлено князей и самодержцев, казавшихся всевластными и незаменимыми, - и были, были они заменены, сколько было самозванцев, наконец, чего стоит проглядывающая время от времени в круговороте бурной российской истории идея о том, что не худо бы выбирать царя (почти как рекрутов) жребием. Я припоминаю, что на исходе Смутного времени в Москве толковали о том, что надо бы бросить жребий и выбрать таким способом нового царя из трех лиц: князя Дмитрия Трубецкого, князя Ивана Голицына и Михаила Романова...Кстати, зеркальным отражением такого весьма русского понимания обязательности роли и процедуры и необязательности, взаимозаменяемости лиц стал и принцип наказания участников пугачевского восстания: не столь важные бунтовщики тянули жребий - билеты, на которых было написано либо 'казнить', либо 'простить'... Упомянем в этом же контексте - случайность лиц и безжалостность технологий - и отвратительный принцип заложничества, использовавшийся ордынскими ханами, русскими князьями, затем, уже в ХХ веке, большевиками, нацистами и сегодня чеченскими боевиками...

...А самодовольство властей предержащих, самолюбование, игра в бессмертие продолжаются, они не имеют конца. И тасуются министры и вице-премьеры, и всерьез рассказывают нам люди-у-власти, что и как они будут делать чуть ли не в двухтысячном году, как будто вечно их время...
Забавно только, что в эту игру играют русские номенклатурные мужики, в суете дел и дней утратившие чувство реальности и вдруг ощутившие себя бессмертными шумерскими царьками... Впрочем, мы уже, кажется, жили в высшей и последней формации, где прекращает свой бег История и успокаивается, останавливает свое суматошное движение нелепое и беспокойное человечество...


Примечания

[1] Мэмфорд Л. Миф машины. - В кн.: Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы. М., 1991, с. 96-97.
[2] Там же, с. 97.

Хаммурапи, царь Вавилонии.
Фото с сайта http://ancient.gerodot.ru








 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве