Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Истоки дедовщины:
двухмассовая система как технологическая модель.
Часть 3
 
 
  
 

8. УЩЕРБНОСТЬ КОНТРОЛЬНЫХ МЕХАНИЗМОВ


В закрытом микросоциуме типа кадетского корпуса или юнкерского училища уже почти исчезает такая своеобразная контролирующая подсистема, как практика дознания, - доносительство, наушничество преследуется в кадетской среде последовательно и беспощадно. Примечательно, что, как следует из уже упоминавшихся воспоминаний бывшего воспитанника первого кадетского корпуса Похитинова, обработанных Н.С.Лесковым, первые слова, которые услышали 12-летний (тогда) автор мемуарных заметок и его брат от директор корпуса генерал-майора Перского были такие: 'Ведите себя хорошо и исполняйте то, что приказывает вам начальство. Главное - вы знайте только самих себя и никогда не пересказывайте начальству о каких-либо шалостях своих товарищей. В этом случае вас никто уже не спасет от беды' [1].
Практика дознания исчезает, но эффект паноптичности (то, что с такой феноменальной отчетливостью проявилось в созданной А.С.Макаренко трудкоммуне им. Дзержинского), это порождение сложно и тщательно выстроенного дисциплинарного пространства, естественно, еще не появляется. Таким образом, специальное военное-учебное заведение как микросоциум оказывается между двумя контролирующими практиками, соответствующими двум кардинально различающимся технологическим структурам - и вне их обеих. При этом данного типа микросоциумы существуют в чрезвычайно закрытом, изолированном режиме, затрудняющем вмешательство в них и контроль их извне (что вполне возможно, в частности, в такого рода микроструктурах, как гимназия или заурядная общеобразовательная школа).
И в закрытом военно-учебном заведении, и тем более в казарме практически отсутствуют контрольные механизмы. Здесь не появляются фигуры власти, функция которых - контролировать проявления власти, прежде всего спонтанные. Если в советской коммунальной квартире один сосед ударил или избил другого или просто угрожал ему, этот другой жаловался в отделение милиции, и приходил участковый, типичная фигура внешнего контроля. В казарме в аналогичной ситуации теоретически может, конечно, появиться представитель военной прокуратуры, но это возможность, которую чрезвычайно сложно реализовать, прежде всего потому, что индивид здесь не имеет права апеллировать к контрольным инстанциям (известно, например, что в Главном инженерном училище жалобы начальству не допускались). Реальное право апеллировать к контрольным инстанциям (или к инстанциям властным, в данном случае могущим выступить в качестве контролирующих) есть только у его начальников, встроенных в иерархическую структуру микросоциума (и, собственно, ее и составляющих) и олицетворяющих механизмы власти, но никак не контроля.
Отсутствие особых контрольных механизмов (существующих помимо механизмов власти) - архетипическая черта традиционалистского, 'домостроевского', отчасти даже архаического микрокосма, именуемого дом-двор. Но там, в силу ряда причин, она не проявляется с таким драматизмом и фатальностью. Парадоксально, но при 'скрещивании' характерных для Нового времени дисциплинарных механизмов, основанных на принципах детальной регламентации и надзора, и традиционалистских технологий, доминируют последние, и бес-контрольность становится истинным проклятием новорожденной микроструктуры.
Вместе с тем в функционировании закрытого военно-учебного заведения (как и в ряде других архетипических российских микрокосмов власти, например, в трудкоммуне - приведем в качестве примера трудкоммуну им. Дзержинского, созданную А.С. Макаренко) в полной мере проявляется тотальность российского микрокосма, вполне обозначенная уже в нормах 'Домостроя'. Микросоциум стремится заместить, заменить собой целый мир, обеспечить полноту локализации индивида самым прямым, простым путем, то есть локализовав этого индивида, привязав его к себе и максимально ограничив его связи с внешним миром (не случайно, например, учащиеся Главного инженерного училища не получали газет и, по свидетельству упомянутого выше А.И. Савельева, были почти не знакомы с внешним миром). Поэт-декабрист К.Ф.Рылеев, воспитанник первого кадетского корпуса, писал родителям в 1812 г., что знает жизнь 'только по одним книгам' [2] (а ему в это время было уже 17 лет). Более того, после восстания декабристов, в ходе которого кадеты первого корпуса выказали сочувствие и оказали помощь раненым на Сенатской площади, корпусная библиотека была заперта, и начальству было приказано тщательно следить за тем, чтобы никто не смел приносить книги из отпуска; за это полагалось наказание розгами (как и за попытки самостоятельного сочинительства).
Более того, из воспоминаний Похитонова следует, что (в 20-е годы XIX в.) директор первого кадетского корпуса Перский, эконом Бобров и корпусный доктор Зеленский, жившие, как и кадеты, в здании корпуса, практически не выходили из него; мемуарист и, вместе с ним, обработавший текст воспоминаний писатель Н.С.Лесков интерпретируют это как свидетельство подвижничества и преданности делу и доверенным их попечению воспитанникам. Не ставя под сомнение подвижничество этих достойных людей, замечу, что факт этот, т. е. добровольный невыход за пределы своего микромира, - почти знаковый и более, чем что либо иное, свидетельствует о тотальности российского микросоциума, поскольку речь в данном случае идет не о лицах, которым выход запрещен или затруднен посредством формальной регламентации, а о сознательном выборе, ставшем результатом воздействия всего уклада жизни в определенного рода микромире, микромире, который способен заменить индивиду весь мир. Подобная изоляция помимо всего прочего дает возможность - в случае необходимости, т. е. тогда, когда подобный контроль вписывает во властную стратегию нормализации - предельно жестко контролировать повседневное существование микромира и встроенных в него индивидов из одного 'центра'. (Не случайно А.С.Макаренко, значительно позже занимавшийся дисциплинарными экспериментами в достаточно замкнутых микропространствах власти, употреблял понятие 'центр' даже по отношению к первичному коллективу - производственной бригаде; здесь это, естественно, бригадир [3].) И в то же время замкнутость, закрытость, изоляция создают условия для возникновения беззащитного индивида.
Любого рода 'цук' иди 'дедовщина' воспроизводятся прежде всего там, где индивид отсекается от всех параллельных, сложных, многоуровневых социальных и, главное, властных техноструктур и помещается в микрокосм, который стремится стать тотальным, то есть единственным, с которым индивид соприкасается. При этом в тотальном микрокосме не функционируют сдерживающие гипертрофию власти механизмы контроля. В то же время пребывание в сложно организованном технологическом и тем более диверсифицированном дисциплинарном пространстве, где существует ситуация своего рода 'роения' дисциплинарных механизмов (М.Фуко [4]) делает индивида более защищенным от жестких, с архаическим привкусом выплесков насилия.


9. ЭВОЛЮЦИЯ ТЕХНОЛОГИЙ


Негативное воздействие власти на социум не сводится к ситуации паразитарной эксплуатации властью социального организма: трагичной для социума часто является и ситуация распада власти. Какой бы чудовищной ни была власть, общество выстроено и перестроено этой властью, оно держится ее силовым полем, все иные возможные скрепы, связанные с функционированием иного рода властных и не-властных структур, доминирующая система властных отношений минимизирует, уничтожает или пресекает в зародыше самое их возникновение. В этой ситуации стремительный крах структур власти, которые трансформировали общество таким образом, что оно способно функционировать и сохранять свою целостность лишь в рамках весьма определенной, лишенной вариативности констелляции властных воздействий, может стать гибельным для общества; подобный крах провоцирует не освобождение общества, а аналогичный и параллельный процессу распада властных структур распад в 'освобожденных от власти' сегментах социального организма.
Неравномерность распада, более быстрая эрозия одних технологических механизмов по сравнению с другими может привести и приводит к гипертрофии этих последних - и к вырождению власти в откровенно античеловеческую технологическую структуру.
Эволюция того технологического симбиоза, который фиксируется в микрокосмах типа закрытого военно-учебного заведения, в условиях советского тоталитаризма, а затем и постсоветского перманентного кризиса всех милитарных структур (ибо армия - это тот российский институт, который медленнее всего выходит из советского прошлого) привела к тому, что традиционалистская власть и власть-принуждение, составлявшие одно из двух оснований двухмассовой модели, сменились (или во всяком случае в значительной степени заместилась) эманацией власти-насилия. Очевидно, это стало следствием многолетнего (точка отсчета здесь - 1917 г.) преобладания в российском пространстве террористических практик, власти-террора. Российское пространство власти надолго обратилось в террористическое пространство (эту проблему первым из наших философов и, как представляется, достаточно исчерпывающе исследовал В.А.Подорога [5], поэтому здесь мы не будем специально ее рассматривать). В каком-то смысле проекция макротехнологических по своей сути террористических практик на микроструктуры по механизму своего действия аналогична воздействию на властные отношения в микросоциуме (и в частности, на воспроизводство технологических фантомов типа 'цука') традиционных для России практик телесного наказания (но аналогична только в какой-то степени, отчасти).
Вместе с тем отмеченная выше радиация технологий власти-насилия на милитарные социумы проявлялась неравномерно. В определенных формах она проявилась синхронно с террором (заградительные отряды, преследование пленных как предателей, прямое истребление высших военных и офицерских кадров и т. д.). Что же касается воздействия на практики типа 'цука', 'дедовщины' и т. д., то здесь радиация террористических практик, как представляется, проявилась со значительным временным лагом. Подобные различия, как видится, связаны с тем, что первая группа следствий прямо и непосредственно связана с эманацией террористических практик в милитарной среде, а вторая же спровоцирована скорее эрозией механизмов контроля.
Так или иначе, количество смертных случаев в советской и особенно в российской армии (не говоря уже о случаях нанесения непоправимого ущерба здоровью), причиной которых стала дедовщина, а проще говоря избиения и истязания солдат их сотоварищами или офицерами, в последние десятилетия стало одиозным и в полной мере демонстрирует кризис той модели микросоциальности, в которую заключено современное армейское бытие.
Парадоксально, но параллельно с трансформацией технологических 'издержек' традиционалистской власти в абсолютно одиозные проявления власти-насилия, на бытие армейских микросоциумов начинают влиять новые, присущие демократическому обществу, механизмы контроля. Контролирующей инстанцией становятся общественные организации типа Комитета солдатских матерей, пресса и телевидение, наконец, под давлением общественных сил и институтов, несколько оживляются фигуры и институты внешнего контроля, имеющие отношение к государству, вроде органов военной прокуратуры. Однако генетическая особенность российского пространства власти заключается в том, что механизмы контроля, существующие в этом пространстве, даже современные, возникшие в демократическую эпоху, несравнимо слабее технологий власти (эта ситуация, кстати, была отмечена В.А.Подорогой еще на рубеже 80-90-х годов ушедшего века). Это означает не только гипертрофию власти и подавление властными технологиями механизмов контроля, но и, помимо всего прочего, предполагает, что в ситуации социальной трансформации, слома старых структур власти, возникновения переходных, симбиотических структур властные технологии регенерируются и развиваются быстрее и, можно сказать, 'спонтаннее', чем механизмы контроля; более того, лакуны и пустоты, возникающие в техноструктуре, заполняются технологическими суррогатами, возникающими в значительной мере спонтанно. И это при том, что контрольные механизмы в стихийном режиме не восстанавливаются или почти не восстанавливаются.
Что касается дисциплинирования, власти-дисциплины, то она, как и многие советские и постсоветские фантомы власти, в изучаемых нами микроструктурах стала во многом фикцией. Выплески неконтролируемого насилия ('дедовщина') разрушают и послушность, и полезность, воспитываемую дисциплинарным пространством. Случаи бегства солдат из воинских частей, а фактически - от дедовщины ради сохранения жизни и здоровья, не говоря уже о расстрелах солдатами своих сослуживцев - очевидные индикаторы этого процесса де-дисциплинирования и, в какой-то мере, даже знаковые для изучаемой структуры события. Дисциплина, которая, в соответствии с приведенным в начале этого текста тезисом Фуко, должна создавать единство воинской массы, увеличивающее возможности выживания всех составляющих его человеческих единиц в критические моменты, разлагается, и это разложение порождает угрозу жизни входящих в нее, в эту милитарную массу, индивидов даже вне ситуации военных действий. Причем эта угроза в конечном счете касается всех, кто вовлечен в механизм двухмассовой системы, и доминирующих в ней, и подвергаемых любого рода 'цуку'. 'Нормальность' власти становится угрозой обществу и составляющим его, существующим в нем институтам.




[1] Лесков Н.С. Соч. в 3-х тт. Т. 2, с.116.
[2] Воспоминания о Рылееве его сослуживца по полку А.И.Косовского (1814-1818). В кн.: 'Литературное наследство', т. 59. М., 1954, с.246.
[3] Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания (лекции). В кн.: Макаренко А.С. Педагогические сочинения в 8-и томах. Т. 4. М., 1984, с.195. Между прочим, Макаренко с глубоким осуждением описывает практику, когда в одном районе города существует районный пионерский городок в парке культуры и отдыха, 'отдельный дом' имени Павлика Морозова и этом же районе - 13 школ. Эти три учреждения, пишет Макаренко, 'растаскивают детей по разным коллективам. У детей нет коллектива. В школе он в одном коллективе, в семье - в другом, в пионергородке - в третьем, в доме Павлика Морозова - в четвертом. Он бродит между коллективами и может выбирать утром один, вечером другой, в обед - третий' (там же, с.131).
[4] Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999, с.309.
[5] См., в частности: Подорога В.А. Знаки власти (записи на полях). - 'Киносценарии', 1991, ?? 3, 4; Подорога В.А. Бессознательное власти. В кн.: Бюрократия и общество. М., 1991; Подорога В.А. Феномен власти. Беседа с С.А.Королевым. - 'Философские науки', 1993, ? 1-3; Подорога В. Россия. XX век. Власть. Беседа с С.Королевым. - 'Дружба народов', 1994, ? 3.


Фото с сайта http://www.nm.md

























 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве