Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
ТРУДКОММУНА.
Фабрика автоматической дисциплины
 
Проблемы нынешней, постсоветской России, ее фундаментальные отличия от западного и, в более широком смысле, от так называемого цивилизованного мира обусловлены многими факторами. Один из них - генетика механизмов власти и особенности российского властного пространства. Если взглянуть на исторические судьбы России с этой точки зрения, то можно заметить, что Россия или практически не
 
  
 
прошла, или прошла в очень специфических формах фазу формирования дисциплины как типа власти и, естественно, не сформировала дисциплинарного общества, в котором преобладает не власть-насилие, а власть, опирающаяся в первую очередь на систему многообразных, переплетающихся дисциплинарных практик. Однако ограниченность сферы действия дисциплинарных технологий в российском пространстве не означает их отсутствия, в том числе и в послеоктябрьский, советский период. Данная статья посвящена анализу одного из наиболее значимых постреволюционных экспериментов в этой области.

ЯЧЕЙКА ОБЩЕСТВА

Двум учреждениям, руководимым в свое время известным педагогом А.С.Макаренко, - колонии им. Горького и коммуне им. Дзержинского - в советское время было посвящено огромное количество исследований и публикаций. Однако в них созданные Макаренко структуры, как правило, исследовались в педагогическом аспекте, с точки зрения средств и методов воспитания и 'перевоспитания', педагогической теории или с точки зрения идеологической ('воспитание нового человека'). Между тем, если изменить позицию видения и рассмотреть эти воспитательные учреждения с точки зрения сформировавших их и воплощенных в них реальных технологий власти, можно идентифицировать и описать некую архетипическую, адекватную постреволюционной эпохе техноструктуру, своего рода идеальную модель определенного технологического, то есть властного механизма.
Далее речь пойдет в основном о трудкоммуне им. Дзержинского (Харьковская детская трудовая коммуна им. Ф.Э.Дзержинского, созданная в 1927 году как Первая коммуна ГПУ УССР), поскольку сложившиеся в ней технологические практики подробно описаны в теоретических работах А.С.Макаренко, прежде всего в лекциях 'Проблемы школьного советского воспитания'. Кроме того, именно коммуна им. Дзержинского в максимальной степени воплотила социальный идеал Макаренко, все то, к чему он стремился и чего он сумел достичь в течение 16 лет работы.
Коммуна им. Дзержинского, как и созданная Макаренко ранее колония им. Горького, была именно ячейкой общества, вполне нормальным социумом, а не исправительным заведением, местом отбывания наказания для малолетних правонарушителей или беспризорных, изолированных от общества. Достаточно сказать, что в ситуации, когда совместное (юношей и девушек) воспитание в колониях для правонарушителей было повсеместно запрещено, колония им. Горького была единственной в Союзе, где проводился опыт именно совместного воспитания. Наконец, жизнь в коммуне была многомерной, она (в отличие от школы, завода, воинской части) охватывала все основные стороны жизни, по цепочке: школьное обучение - воспитание - производство - 'культурный досуг'.
Как стало возможно появление в унифицирующем советском пространстве власти такого действительно уникального (не с точки зрения идеала и намерений, а с точки зрения реального результата) феномена, как трудкоммуна им. Дзержинского? Очевидно, что создание микросоциума 'типа коммуны' могло стать реальностью только в ситуации, когда у ее руководителя были развязаны руки и имелась определенная свобода для эксперимента (хотя, возможно, не абсолютная, ибо руководитель был в определенной степени ограничен формальными инстанциями типа Наркомпроса и легитимированными властью педагогическими принципами и практиками). Коммуна им. Дзержинского по сравнению с иными подобными учреждениями была на особом положении: она не являлась, как сказали бы сегодня, бюджетной организацией (в отличие от колонии им. Горького, где, как отмечает Макаренко, 'все-таки была смета'). Коммуна, как дипломатично пишет сам Макаренко, 'она была организована в несколько благотворительном стиле' [1]. Для нее было выстроено новое, замечательное по тем временам, здание, где были классные комнаты, спальни, ванны, душевые и т. д. (хотя не было предусмотрено серьезной производственной базы, не было участка земли, где можно было бы устроить огород, и не было сметы).
В первые годы коммуна жила на отчисления, которые производили сотрудники украинского НКВД (украинские чекисты, как пишет Макаренко) из своей зарплаты в размере 0,5% в месяц. Это давало около половины средств, необходимых для нормального ее функционирования, - вторую половину следовало заработать. Но даже в этих условиях чекисты не обращались в Наркомпрос в просьбой дать им средства и помочь содержать коммуну [2].
Очевидно, что финансовая независимость коммуны им. Дзержинского от Наркомпроса и, что не менее важно, поддержка украинского (и, вероятно, центрального, союзного) НКВД давали Макаренко известную свободу маневра и возможности для радикальных педагогических и социальных, 'жизнеустроительных' экспериментов, ибо многое из того, что он делал (в частности, существовавшая в коммуне система наказаний), коренным образом противоречило канонам тогдашней педагогической науки. И именно этот поддерживаемый и патронируемый НКВД социум стал, как это ни покажется парадоксальным, прообразом идеального социалистического микросоциума, можно сказать, идеальной ячейки идеального общества будущего.
Иными словами, процесс воспитания в коммуне определялся не набором советских/коммунистических идеологических догм; скорее, выстраивание дисциплинарной модели коммуны было, говоря словами Мишеля Фуко, одновременно и техникой власти, и процедурой познания: это была именно та ситуация, где требовалось и организовать множество, и обеспечить себя инструментом для его отслеживания и обуздания [3].
Прежде всего следует отметить, что в силу возраста коммунаров (от 8 до 18-и) и в отличие, например, от Болшевской трудкоммуны в этом микросоциуме отсутствовала семья как 'ячейка общества', проникновение в которую извне в любом социуме, в любой технологической системе, при любом политическом режиме ограничено. Правда, эта черта была в равной мере присуща всем учреждениям подобного типа. Коммуна формировалась на основе принципа принудительной концентрации (факты волюнтаристского приема, то есть включения индивида в микросоциум без направления органов образования, волевым решением руководителя или коллектива, были редким исключением). Хотя некоторые возможности влиять на качество/характер контингента коллектив и руководство коммуны имели - например, в ходе облавы, где участвовали коммунары, они могли снять с крыши поездов стоящих, боевых 'пацанов', а не слюнявых и сопливых [4].
Равным образом неоднозначным был механизм выхода или исключения из коммуны. Нередко (в учреждениях, возглавлявшихся Макаренко, гораздо реже, чем в других колониях или коммунах) колонисты/коммунары просто бежали из воспитательного учреждения [5]; однако даже в этой ситуации исключение из колонии/коммуны было самым суровым наказанием, которое имели право наложить на коммунара (или воспитанника) общее собрание или начальник коммуны. Подвергнутый подобному наказанию человек, как это явствует из текстов Макаренко, мог быть либо отправлен из коммуны 'на все четыре стороны', либо переведен в другое воспитательное учреждение.
Оценка тяжести проступков, в том числе проступков, за которые коммунар мог быть исключен, была достаточно своеобразной: за такое преступление, как мелкое воровство, в коммуне вообще не наказывали, а за первый же случай пьянства следовало немедленно исключение (хотя употребление вина и пива было разрешено в 'увольнительных', не на территории коммуны) [6].
Право решения судьбы коммунара принадлежало коллективу, его общему собранию (которое оказывалось таким образом одновременно и объектом и коллективным агентом власти). Культ коллектива, презумпция того, что коллектив неизмеримо выше личности, идет от новой политической власти, он идеологичен. (Примечательно, что презумпция непогрешимости коллектива оставалась незыблемой даже тогда, когда последнее слово на общем собрании оставалось за 'старшим вором', как было, судя по документам, в Саровской коммуне [7].) Но коллектив здесь - псевдоним общества, общество - псевдоним государства, государство ('диктатура пролетариата') - не более чем деликатное наименование существующего политического режима, последний же камуфлирует вполне определенную систему технологий властвования. Поэтому сознательное выступление против коллектива, отказ личности подчиниться коллективу расцениваются как самый тяжелый проступок, ибо это по сути своей - бунт против власти [8].
В коммуне был введен принцип коллективной ответственности, который мы находим еще в монгольском войске, поработившем Русь, и в особенности в русской сельской общине, коллективно отвечающей за каждого из своих членов по части уплаты податей, осуществления рекрутской повинности и т. п.: отряд несет ответственность как целое за проступки каждого из своих членов ('отряд отвечает целиком за то, что Волков что-то украл'). В то же время действовал принцип индивидуальной ответственности за коллектив: если отряд плохо производил уборку, садился под арест только командир отряда. (Здесь следует напомнить, что 'арест' был в значительной степени условным, символическим наказанием: 'арестованный' отбывал наказание, занимаясь в кабинете начальника коммуны [9].) Таким образом, принцип индивидуальной ответственности вытеснялся на периферию социальности. Ответственность как матрица сознания коммунара воспитывалась жестко, под сильным прессом 'первичного' и 'общего' коллектива, но при этом индивидуальное наказание далеко не всегда было следствием индивидуального проступка, и наоборот. На примере коммуны им. Дзержинского отчетливо видно, как некий локальный закон, некий правовой - во всяком случае, в контексте организации жизни в коммуне - принцип (коллективная ответственность), а также определенные форма и способ наказания реинтерпретируются таким образом, что утрачивают рациональную связь с актом нарушения, не являются уже (во всяком случае, в первую очередь) ни способом непосредственного воздействия на преступившего закон и определенный свод норм общежития, ни способом его воспитания как субъекта, индивида, в конце концов, как объекта воздействия власти - они служат созданию и воспроизводству определенной технологической структуры, определенной системы властных технологий, все более сложному, многомерному упорядочиванию индивидов, производству все более совершенных 'единиц' власти. Наказание командира отряда за мусор в спальне, который оставил на полу кто-то другой, и оставление без наказания этого другого создает и воспроизводит технологическую структуру, которая обеспечивает воздействие на всех, причем более жесткое и эффективное, чем это могло бы быть достигнуто суммой воздействий на каждого в связи с огромной совокупностью частных конкретных проступков.
Это значит, помимо всего прочего, что предметом упорядочивания служат не только индивиды, но специфическим образом организованные группы индивидов, именуемые коллективами. Это, помимо всего прочего, отличает попытки создания нового типа дисциплинарного пространства, адекватного идеальному обществу, где нет частной собственности. И в этом - одно из наиболее существенных отличий дисциплинарной структуры, созданной Макаренко, от 'классических' дисциплинарных моделей, описанных, в частности, Фуко, в этом проявляется и ее революционность, и утопизм.

ЦЕЛЬ ВОСПИТАНИЯ

Любопытны суждения Макаренко о целях воспитания - действительно, зачем, ради чего выстраивается весь этот сложный, порой изощренный, порой циничный механизм управления и контроля? Целью, как это следует из теоретических работ Макаренко, является не формирование сознания, убеждений, подготовки квалифицированных трудовых кадров и т. д. Вернее, все это имеет место, но главным является иное: 'Результатом
 
  
 
воспитания является именно дисциплина' [10]. Коммуна производит именно дисциплину, создает дисциплинарное пространство, которое научает индивида существовать в любом этого типа дисциплинарном пространстве и приспосабливаться в глобальному дисциплинарному пространству (хотя и у Макаренко можно найти немало 'правильных' и достаточно стандартных высказываний о том, что целью воспитания является 'программа человеческой личности', убеждений и т. д.). Ведь глобальное пространство власти, созданное после революции, - это пространство предельно авторитарное, с детально регламентированными правилами пребывания в нем, с весьма жесткой дисциплиной, и не столько с дисциплиной сознательной, сколько с дисциплиной принуждения; это пространство, где может существовать и где может чего-то добиваться только сурово дисциплинированный индивид: 'Наибольшие достижения, самые славные страницы нашей истории (речь здесь идет уже об истории страны, а не трудкоммуны. - С.К.) связаны с великолепным блеском дисциплины' [11], - пишет Макаренко. Проблема, однако, заключается в том, что дисциплина и присущее авторитарным системам подчинение включенных в них индивидов - далеко не одно и то же, и авторитаризм востребует не столько тщательно проработанные дисциплинарные пространства 'типа коммуны', сколько совершенно по-иному организованное (и имеющее принципиально иную генетику) гулаговое пространство (использую здесь термин В.А.Подороги).
Коммуна им. Дзержинского - это своего рода фабрика по производству дисциплины, или, если хотите, дисциплинарных технологий. И эти технологии, по идее, должны целиком соответствовать технологической структуре, сформировавшейся в глобальном пространстве власти, в макропространстве. При такой интерпретации дисциплины не удивительно, что в повседневная жизнь в коммуне напоминала ежедневный быт милитарных социумов. 'Мой коллектив был военизирован до некоторой степени' [12], - замечает Макаренко. Прежде всего, в коммуне вводится присущее армейской жизни единоначалие: 'В детском коллективе чрезвычайно красиво организуется единоначалие' [13] - и принцип безусловности приказов. Распоряжения коммунара, облеченного в данный момент теми или иными полномочиями, не обсуждались и не ставились под сомнение независимо от возраста, статуса этого коммунара или правомерности, 'справедливости' приказов. (Ср.: 'Тщательно рассчитанное соединение сил требует четкой системы командования. Вся деятельность дисциплинированного индивида должна перемежаться и подкрепляться приказами, эффективность которых определяется краткостью и ясностью. Приказ не надо ни объяснять, ни даже формулировать: достаточно того, чтобы он вызывал требуемое поведение' [14] - М.Фуко.)
Макаренко считал необходимым заимствовать нечто из военного быта, особенно из быта Красной Армии, считая эстетику военизации чрезвычайно полезной для детского коллектива. При этом он делает чрезвычайно любопытное, в контексте наших попыток установить некое реальное, а не мифическое, соотношение между идеологией и технологиями власти, признание: оказывается, на протяжении 16 лет работы он, игнорируя упреки в использовании антипедагогических приемов и даже то, что его называли жандармом и Аракчеевым, не отказывался от 'военизации'. 'Только на 16-м году я нашел у Энгельса место, где было написано, что в школе должна быть проведена правильная военизация. И когда я показал это людям, которые называли меня жандармом, они просто онемели' [15]. Иными словами, в отличие от доктринеров, которые шли в решении воспитательных проблем 'от идеи', Макаренко шел, так сказать, реальности, стремился обеспечить создание и воспроизводство эффективно действующего технологического механизма, проверяя его эффективность на практике и лишь для нейтрализации идеологически ангажированных оппонентов ссылаясь на классиков марксизма.
Военизация проявлялась также в использовании военной терминологии: 'командир отряда', а не 'бригадир' и т. д. - и милитарного типа ритуалов. Отчет командира или дежурного именовался рапортом. Когда командир отдает рапорт, он должен салютовать, начальник коммуны не имеет принимать рапорт сидя и должен встать, и все присутствующие должны салютовать. Никто также не имел права разговаривать сидя с дежурным командиром, и никто не имел права возражать ему в какой-либо форме. Для общего собрания сигнал давался на трубе. После этого оркестр на балконе играл три марша. Когда кончался третий марш, начальник коммуны должен был быть в зале и скомандовать: 'Встать под знамя! Смирно!' - и после этого вносили знамя. Все встают, оркестр играет специальный знаменный салют и т. д. При этом знамя должно быть богатым и прекрасным.
По существовавшей в коммуне традиции знаменщик и его ассистенты выбирались общим собранием из лучших колонистов, выбирались 'до конца жизни' в коммуне; знаменщика нельзя было наказать никакими наказаниями, знаменщики имели отдельную комнату, лишний парадный костюм, и когда они стояли со знаменем, их нельзя было называть на 'ты'. Если в комнате, где стоит знамя, надо было сделать ремонт и перенести знамя в другое помещение, то это нельзя было сделать иначе, как построив весь коллектив и под оркестр торжественно перенеся знамя. Наконец, когда коммунары совершали походы или поездки по стране и останавливались на ночлег, у знамени, днем и ночью, устанавливался караул... Точно так же караульный, с настоящей, исправной, хотя и не заряженной винтовкой стоял при входе в коммуну, приводя в ужас инспектирующих учреждение дам из Наркомпроса. Очевидно, что Макаренко, интуитивно или опытным путем, вычленил и отработал те механизмы милитарной дисциплины, которые являются универсальными для любого высокоорганизованного дисциплинарного пространства. Фуко, между прочим, констатировал, что, наряду с военной стратегией, понимающей войну как метод ведения межгосударственной политики, существует тщательно разработанная военная и политическая тактика, в соответствии с которой государства осуществляют контроль над индивидуальными телами и силами. Наряду с мечтами историков и юристов о совершенном обществе, приписываемыми обычно историкам и юристам, пишет Фуко, была и военная мечта об обществе: она была связана не столько с естественным состоянием, сколько с детально подчиненным и прилаженными колесиками машины, не с первоначальным договором, а с постоянными принуждениями, не с основополагающими правами, а с бесконечно возрастающей муштрой, не с общей волей, а с автоматическим послушанием [16].
Макаренко придавал большое значение такому элементу милитарной культуры, как форма, причем форма, предназначенная для детей, должна быть очень красивой. ('Это очень хороший клей для коллектива. В известной мере я шел по этому направлению, но меня подстригали' [17].) В коммуне была введена форма с золотыми и серебряными вензелями и расшитыми тюбетейками. И наконец примечательное резюме соображений по поводу формы: 'Коллектив, который вы хорошо одеваете, на 50% у вас в руках' [18].

РОЛЬ НАКАЗАНИЯ. ДИСЦИПЛИНАРНАЯ ЗАПИСЬ.
РАНЖИРОВАНИЕ

Во многих отношениях практика А.С.Макаренко с его техникой беспощадности [19] и твердым, выработанным долгим педагогическим и административным опытом представлением о том, что без наказания процесс воспитания вообще невозможен (не будем здесь говорить о том, правильно это представление или ложно, - данный педагогический сюжет явно находится за пределами проблематики настоящего исследования), как это ни покажется парадоксальным, близка к идеологии 'Домостроя', где наказание за провинность интерпретируется как долг домохозяина (разумеется, у Макаренко речь идет о беспощадности педагогической и дисциплинарной логики, а не физической беспощадности - в отличие от 'Домостроя', где последовательная логика наказания ведет к разной по строгости 'учебе', вплоть до 'сокрушения ребер'). Процитируем один из основополагающих с этой точки зрения тезисов: 'Нужно установить, что такое наказание. Я лично убежден, что наказание - не такое большое благо. Но я убежден в следующем, что там, где нужно наказывать, там педагог не имеет права не наказывать (выделено мной. - С.К.). Наказание - это не только право, но и обязанность в тех случаях, когда наказание необходимо, т. е. я утверждаю, что педагог может наказывать или не наказывать, но если его совесть, его техническая квалификация, его убеждения говорят, что он должен наказать, он не имеет право отказаться от наказания' [20]. Еще раз подчеркнем: такая позиция находится совершенно в традиции 'Домостроя', то есть в традиции технологической организации русского микрокосма (в данном случае это простая констатация, а не оценка), что свидетельствует об определенной преемственности созданного Макаренко идеального дисциплинарного пространства с некоторыми традиционными для России микропространствами власти. Кроме того, заметим, что макаренковская техника беспощадности предполагает ту же самую технологическую предельность, доведение логики технологической акции или логики технологического (суб)пространства до конца, которая была присуща российской тюрьме. Самый тяжелый проступок в коммуне им. Дзержинского - отказ подчиниться коллективу, восстание против коллектива, когда 'личность сознательно выступает против коллектива, отрицая... его власть' [21]. Это куда более тяжкий грех, чем воровство и вообще что угодно. Такое неподчинение исключало 'мелкое наказание'. И здесь мы можем констатировать сходство принципиальных технологических посылок образцового социалистического социума с 'Домостроем' - вспомним постулируемую им ценность индивидуального раскаяния и общеизвестное 'повинну главу и меч не сечет'. Не следует думать, что в коммуне им. Дзержинского дисциплина была лишь средством выполнения производственных задач или воспитания; при всей прагматической полезности дисциплины она была ценностью независимо от посторонних целей, она была ценностью сама по себе и сама по себе была целью. Не случайно в дисциплинарном пространстве коммуны был столь слаб момент рациональный и столь силен момент ритуальный, и не случайно Макаренко столь настойчиво подчеркивал значение 'способов чисто механических' в укреплении дисциплины [22]. 'Я от своего первого коллектива не требовал, чтобы они не крали. Я понимал, что на первых порах не могу убедить их ни в чем. Но я требовал, чтобы они вставали, когда нужно, выполняли то, что нужно. Но они воровали, и на это воровство я смотрел до поры до времени сквозь пальцы' [23].
Одним из самых характерных способов такого механического дисциплинирования является постоянная, пунктуальная письменная фиксация проступков коммунаров, даже самых незначительных (если мальчик ходил по классу, в его карточке будет отмечено, что он такого-то числа ходил по классу). Приведу еще одно характерное высказывание Макаренко: '...Для дисциплины огромное значение имеет учет, а я ни у одного директора (в школах, которые он посетил. - С.К.) в кабинете не нашел картотеки. Как можно руководить тысячей двумястами детей, если нет картотеки!.. У нас должны быть карточки, учет' [24]. Эта картотека велась Макаренко скрупулезно и педантично. Все это заставляет вспомнить известный тезис Фуко о 'власти записи' как существенно важной детали механизмов дисциплины: 'превращение реальных жизней в запись более не является процедурой создания героев; оно оказывается процедурой объективации и подчинения' [25].
Кроме того, у Макаренко было образцово налажено соревнование между отрядами по множеству формальных показателей, что являлось уже не только формой учета, но и формой оценки, причем формальной, официальной, и также письменной. В сущности, соревнование - это специфический способ ранжирования, которое, по Фуко, является одной из основ дисциплинарной структуры. 'Дисциплина, - пишет Фуко, - искусство ранга и техника преобразования размещений. Она индивидуализирует тела посредством локализации, которая означает не закрепление их на определенном месте, а их распределение и циркулирование в сети отношений' [26].
Вера в эффективность подобного 'искусства ранжирования' была присуща для власти на протяжении всего советского периода, может быть, за исключением первого послеоктябрьского десятилетия, хотя на излете этого типа власти соревнование как тип ранжирование превратилось в основном в формальную и малоэффективную с точки зрения отправления власти технологию.

ДИСЦИПЛИНАРНАЯ УТОПИЯ

То, что Макаренко пытался создать именно идеальное дисциплинарное пространство, подтверждается и бросающейся в глаза (особенно в СССР 30-х годов) неидеологизированностью этого пространства; коммуна им. Дзержинского - это своего рода пространство чистой дисциплины. В теоретических трудах Макаренко (в отличие от его газетных статей) очень непросто найти какие-то выходы из педагогики в идеологию и политику (за исключением ничего не значащих банальностей), какие-либо свидетельства того, что идеологическая индоктринация занимала сколь-либо существенное место в жизни коммуны. В этом, кстати, ее сходство со старой гимназией и со студенческим общежитием советских времен. Дисциплинирование при помощи машин власти достигается принципиально иными средствами, чем идеологическая обработка, 'формирование коммунистических убеждений' и т. д. И если, по Фуко, дисциплина не имеет никакой другой цели, кроме создания для власти пространства бесконечных операций с человеческим телом, то в коммуне им. Дзержинского была достигнута именно эта цель.
Дисциплинарная утопия Макаренко могла быть осуществлена лишь в условиях бесплатного труда (колоссальные затраты времени на поддержание идеальной чистоты, стирание пылинок, огромные оранжереи, дающие возможность постоянно иметь в коридорах и на лестницах свежие цветы, и т. д.) Коммунары не получали заработной платы и, по убеждению Макаренко, не должны были ее получать. Лишь в последние годы работы Макаренко в коммуне им. Дзержинского под сильным давлением педагогических кругов для коммунаров была введена заработная плата. При этом Макаренко прекрасно понимал роль материальных стимулов: 'Деньги в Советской стране могут быть прекрасным воспитателем, прекрасным педагогом' [27], - этот афоризм принадлежит, как это ни парадоксально, ему. Но способ наделения (другое слово трудно подобрать) коммунаров деньгами должен был соответствовать не общепринятой советской практике, не догмам, в значительной степени идеологическим, педагогической науки того времени - он должен был органически вписываться в дисциплинарную модель. И зарплату коммунаров переводили на сберкнижку, только часть ее выдавая на руки в виде карманных денег перед выходом в город или посещением театров. Это делалось втайне от контролирующих деятельность коммуны инстанций, согласно которым воспитанники подобных заведений карманных денег иметь не должны в принципе. Причем, вполне в духе всепроникающей дисциплинарной утопии, возле автобуса, на котором очередная группа отправлялась в городской театр, стоял дежурный, проверявший наличие трех вещей: билета, выходного костюма и одного рубля денег. Отсутствие одного из этих трех компонентов автоматически закрывало коммунару возможность выхода за пределы коммуны.

ТОТАЛЬНОСТЬ МИКРОКОСМА

Чрезвычайно важно отметить, что в трудкоммуне Макаренко в полной мере проявляется тотальность российского микрокосма, вполне обозначенная уже в нормах 'Домостроя': микросоциум стремится заместить, заменить собой целый мир, обеспечить полноту локализации индивида самым прямым, простым путем, то есть привязав его к себе и максимально ограничив связи с внешним миром. Это дает возможность предельно жестко контролировать его повседневное существование из одного 'центра' (не случайно понятие 'центр' употребляется Макаренко даже по отношению к первичному коллективу - производственной бригаде; естественно, это бригадир [28]).
Макаренко с глубоким осуждением описывает практику, когда в одном районе города существует районный пионерский городок в парке культуры и отдыха, 'отдельный дом' имени Павлика Морозова и этом же районе - 13 школ. Эти три учреждения, пишет Макаренко, 'растаскивают детей по разным коллективам. У детей нет коллектива. В школе он в одном коллективе, в семье - в другом, в пионергородке - в третьем, в доме Павлика Морозова - в четвертом. Он бродит между коллективами и может выбирать утром один, вечером другой, в обед - третий' [29].
Против такой практики Макаренко восстает, он обозначает ее как 'очень странные явления, для моей педагогической души совершенно непонятные' [30]; по его глубочайшему убеждению, ребенок должен быть лишен возможности выбирать. Комсорг одной из школ заявил: 'Мы не будем пускать наших девочек в ритмический кружок' (пионерского городка), и, по Макаренко, этот комсорг совершенно прав. Когда одного из коммунаров, посещавшего кружок арктических исследований в Харьковском дворце пионеров, дворец премировал поездкой в Мурманск, общее собрание коммуны им. Дзержинского не отпустило его, и опять-таки, согласно педагогической теории Макаренко, поступило абсолютно правильно. Наконец, Макаренко, побывавший в нескольких оздоровительных детских лагерях под Москвой и нашедший, что это прекрасные учреждения, высказал недоумение тем, что здесь собираются дети из разных школ: 'Мальчик состоит в определенном коллективе, а лето он проводит в сборном коллективе' [31].
Правильное воспитание должно быть организовано путем создания единых, сильных, влиятельных коллективов. Таким коллективом должна быть школа, но не такая школа, которая как бы распадается на отдельные классы, а школа - единый коллектив, где каждый член коллектива чувствует свою зависимость от целого. Школа должна стать таким коллективом, который, не отменяя, например, дворцов пионеров или детских клубов, осуществляет в них организацию работы (и следовательно, контролирует учащегося постоянно, даже вне ее стен). Тотальность микрокосма власти 'типа коммуны' обеспечивалась и другим способом, а именно созданием первичных, малых коллективов как уменьшенной копии большого коллектива. Первичные коллективы не должны иметь никаких интересов, отличных от интересов целого. На протяжении длительного времени Макаренко экспериментальным путем искал ту первичную ячейку, которая может стать изначальным 'кирпичиком' микросоциума. Работая в школе и посещая многие другие школы, он установил, что 'в некоторых школах... класс завершает коллектив школы, и целого коллектива школы иногда и не наблюдается' [32]. Поначалу у Макаренко не было такого 'естественного первичного коллектива', каким является класс. Затем, когда в коммуне было развернуто десятилетнее образование, Макаренко получил возможность, как он сам пишет, 'основываться на первичном коллективе типа класса'. Но он не пошел по этому пути, поскольку 'класс объединяет детей в постоянной дневной работе, и соблазн воспользоваться этим обстоятельством приводил к тому, что такой первичный коллектив отходил от интересов общего коллектива. Слишком много, слишком солидные основания для того, чтобы уединиться от общего коллектива в границах отдельных классных интересов' [33]. Равным образом Макаренко отказался от возможности построить коммуну по принципу производственной бригады. Как и класс, бригада 'всегда имеет тенденцию отойти от интересов общего коллектива, уединиться (Макаренко широко использует это словечко, причем придает ему негативный оттенок. - С.К.) в своих интересах первичного коллектива' [34]. Первичный коллектив как бы поглощает интересы общего коллектива. Даже увлечения, такие, как, скажем, катание на коньках, замыкает увлекающихся 'в чем-то отдельном, обособленном'. В новом же социуме должны быть ликвидированы все частные, групповые интересы, даже если это не индивидуальные, а коллективные частные интересы.
Вот почему Макаренко в конце концов остановился на отряде как на форме первичного коллектива, базовой ячейке микросоциума, формируя при этом отряд из школьников разных классов (и, следовательно, разного возраста) и работников разных производственных бригад. В попытке достигнуть однородности микросоциума на всех уровнях была отвергнута даже попытка формировать отряд из ребят одного возраста. 'Коллектив, составленный из ребят одного возраста, - констатирует Макаренко, - всегда имеет тенденцию замыкаться в интересах данного возраста и уходить и от меня, руководителя, и от общего коллектива' [35]. В коммуне им. Дзержинского, как уже было сказано, были дети от 8 до 18 лет, ученики классов от первого до десятого, и аналогичной должна была быть и возрастная структура каждого отряда.
В сущности, все это вполне соотносимо с классическими, отфильтрованными историей методами создания совершенной дисциплинарной структуры, гибкой и тонкой проработки социального пространства. Фуко заметил, что создание совершенной дисциплины побуждает избегать распределения по группам, не допускать укоренения коллективных образований, раздроблять смутные, массовые или ускользающие множества [36]. Пределом осуществления этого императива является, по Фуко, монашеская келья. Но там, где этот идеал заведомо не достижим (как в коммуне им. Дзержинского), решением могло быть только создание наиболее аморфных, неспецифированных и универсальных групп-общностей - типа макаренковского отряда.
Еще Руссо представлял себе совершенное общество как социальный организм, совершенно прозрачный для его членов. Макаренко в сущности, удалось добиться этого - естественно, на микроуровне, ибо никакой, самый обстоятельный и скрупулезный доклад дежурного на общем собрании не мог сделать прозрачными для членов коммуны то, что происходило в окружающем макропространстве. Вся дисциплинарная система Макаренко была ориентирована на то, чтобы сделать микросоциум прозрачным. Примечательно его мнение о том, кто в созданном им социальном пространстве представляет наибольшую опасность. В начале своей педагогической работы, Макаренко совершал, как он полагал позже, 'обычную ошибку', обращая особое внимание на тех, кто выпадает из коллектива, тех, кто крадет, хулиганит, идет против коллектива, стремится убежать и т. п. Но затем он изменил стратегию, сделав вывод, что 'наиболее опасным элементом' в его воспитательной работе является не тот, кто обращает на себя внимание, а тот, кто от воспитателя прячется [37]. Прячущиеся - это те, кто стремится ускользнуть из поля зрения власти, сделать свою жизнь непрозрачной. И именно это, а не грубые и очевидные всем нарушения дисциплины служит поводом для беспокойства того, кто персонализирует собой 'центр дисциплинарного пространства', этого alter ego наблюдателя-в-башне из бентамовского паноптикума: 'в дисциплине именно субъекты должны быть видимыми' [38] (Фуко).

ИЗОЛЯТ В МАКРОПРОСТРАНСТВЕ

Технологическая жесткость макропространства не воспроизводится в структуре коммуны непосредственно, а сохраняется в социальном опыте ее членов как своего рода imprinting, как потенциальная угроза и внешний фактор дисциплинирования. Именно в контексте этого опыта чистое дисциплинарное пространство, созданное Макаренко и формально открытое для выхода их него, оказывается для включенных в него индивидов привлекательнее, чем 'большое пространство', пронизанное технологиями насилия и принуждения.
Коммуна им. Дзержинского существовала в относительно изолированном пространстве; для определения ее статуса вполне можно использовать применяемый Ф.Броделем в контексте выстроенной им иерархии пространства-территории термин 'изолят' [39].
Фуко отмечал, что дисциплина требует отгораживания, спецификации места, отличного от всех других и замкнутого в самом себе [40]. Опыт Макаренко, очевидно, привел его к аналогичным выводам. В открытом социальном пространстве, например, в городе, где неизбежно переплетение и своего рода 'взаимонейтрализация' различного вида технологий, дисциплинарная система типа коммуны им. Дзержинского вряд ли могла бы существовать. И вполне логично, что почти столь же знаменитая в свое время, как коммуна им. Дзержинского, болшевская трудкоммуна, расположенная в 25 км от Москвы, не могла сформироваться как микрокосм власти и являла собой иной тип организации пространства власти, связанного со стратификацией локального пространства. Таким образом, колонист или коммунар не изолируются внутри колонии/коммуны, подобно политическим заключенные в Шлиссельбурге или во внутренних тюрьмах советской эпохи, - но создается сложная дисциплинарная система барьеров между микрокосмом и окружающим его локальным пространством, чему способствует прежде всего то обстоятельство, что коммунары, принадлежащие к социальной общности нового типа, не сохраняют реальных социальных связей за рамками коммуны, например, связей семейных. Это позволяет сделать коммуну единственным социальным пространством, в которое допущен ее воспитанник, абсолютным - для данного индивида - социальным пространством [41].

* * *

Макаренко эмпирически отработал технику организации и поддержания того самого идеального дисциплинарного пространства, особенности и параметры которого Фуко определил в процессе исторического, 'генеалогического' анализа. Впрочем, каждый из субъектов, которые в том или ином историческом контексте обустраивали тот или иной тип микропространств власти, ставших впоследствие объектом внимания и анализа Фуко, действовал в значительной степени эмпирически, налаживая и переналаживая микромашины власти в процессе их функционирования.
Иными словами, Макаренко не был доктринером: все режимы воспитательной и 'перевоспитательной' работы были определены им эмпирически, методом проб и ошибок. Впрочем, если вспомнить то, что говорил Фуко по сходному поводу, выстраивание Макаренко дисциплинарной модели коммуны было одновременно и техникой власти, и процедурой познания: это именно та ситуация, когда требуется и организовать множество, и обеспечить себя инструментом для его отслеживания и обуздания [42].
Макаренко конструировал универсальную машину формирования человека (именно этот термин, если говорить об опыте Макаренко, я предпочитаю термину воспитание; именно он, как представляется, позволяет акцентировать существовавший у Макаренко акцент не на сознании, а на тренинге, повторяемости жестких и универсальных дисциплинирующих процедур). Иными словами, трудкоммуна была не столько фабрикой людей (как называлась одна из книг руководителя болшевской коммуны Погребинского, вышедшая 1929 г.), сколько фабрикой автоматической дисциплины. Но для формируемых/воспитуемых подобная дисциплинарная машина не должна была выглядеть таковой, то есть совокупностью механизмов, производящих дисциплину. Впрочем, выживание этого типа микросоциума было едва ли возможно без серьезно налаженного производства, результаты которого реализовались бы точно так же, как результаты работы любого другого советского предприятия; на чисто воспитывающем труде коммуна не могла бы выжить. В СССР власть очень быстро утратила интерес к формированию дисциплинарных пространств, даже к экспериментам в этой области.
Выяснилось, что насаждение формальной дисциплины не ведет к изменению сущности человека и не становится столь эффективным средством манипулирования его поступками, как, скажем, массовая индоктринация населения, 'воспитание страхом', прежде всего страхом массового, порой стохастического насилия. Для власти дисциплина стала ритуалом, лишенным смысла, профанацией дела власти. Модель коммуны им. Дзержинского, как и модель существенно по-иному организованной болшевской трудкоммуны были сметены экспансией ГУЛАГа. Если дисциплина предполагает одновременное увеличение как послушности, так и полезности всех элементов социальной системы, оптимизирует ее, создает новые экономии времени и ресурсов (как указывал на то Фуко [43]), то ГУЛАГ основан на безудержной растрате человеческих и природных ресурсов и ни в какой экономии (как и полезности входящих в него элементов) не нуждается. Что же касается послушания, то оно достигается прямым и предельно жестким воздействием на человеческое тело.
Если дисциплина - это стратегия нормализации, то ГУЛАГ - это унификация за гранью нормы. Власть-насилие как определенный тип властвования, соответствующая генетика и властные механизмы, в которых роль дисциплинарных составляющих ничтожна, выстраивает свое общество, по-своему формирует историю, именно ту историю, из которой наша страна пытается вырваться в последние полтора десятилетия. И все же - что делать сегодня: попытаться заполнить генетические лакуны, взрастить то, что история пропустила, имея в виду и собственный, хотя и весьма ограниченный опыт (коему посвящена настоящая публикация), ускоренным образом пробежать тот путь формирования дисциплинарных технологий, который Запад проходил на протяжении столетий, - или же, если это возможно, попытаться заимствовать некую совокупность результатов и последствий, венчающих движение по этому пути? Или, как это было заведено в России во все времена, дерзнуть перепрыгнуть через этапы и сделать ставку на методы дисциплинирования, соответствующие уже не Новому времени, а компьютерному XXI веку? А может, стоит задуматься - не являются ли упомянутые дисциплинарные механизмы анахронизмом в мире, где все говорят о правах человека и международном терроризме? Все это очень непростые вопросы. Но прежде, чем браться за их решение, надо осознать проблему и понять, что очень трудно строить новую, современную Россию, реформировать общество без учета генетики и особенностей российской власти, власти, понимаемой гораздо шире, чем тот или иной политический - советский, горбачевский, ельцинский, любой другой - режим.


Примечания

1 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания (лекции). В кн.: Макаренко А.С. Педагогические сочинения в 8-и томах. Т.4. М., 1984, с.182. Напомню, что М.Фуко указывал на симбиоз благотворительной и репрессивной функций еще в изолирующих учреждениях типа Общего госпиталя (см.: Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб., 1997, с.69). 2 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.183. Замечу в скобках, что известные люберецкая и болшевская трудкоммуны также находились в системе ОГПУ - НКВД, а Саровская трудкоммуна им. В.В.Шмидта, первоначально подчинявшаяся Наркомату труда, была передана в подчинение ОГПУ в 1931 г. В то же время знаменитая макаренковская Куряжская колония им. М. Горького находилась в ведении Харьковского окрнаробраза.
3 Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999, с.217.
4 См.: Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.195.
5 В то время как из Саровской трудкоммуны в конце 20-х годов, по некоторым данным, ежемесячно бежали 200 - 300 человек (в это время в учреждении находилось всего около 4 тыс. человек). См.: Подурец А. Дети комиссара Шмидта. 'Гордской курьер' (Саров), http://courier.sarov.ru.
6 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.155, 170.
7 См.: Подурец А. Указ. соч.
8 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.156-157.
9 Иными словами, в коммуне существовала описанная Фуко система инфранаказаний, микронаказаний, наказаний нормализующих, наказаний, каждым своим пунктом противостоящих судебному наказанию (см.: Фуко М. Указ. соч., с.260, 268).
10 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.140. Именно так - не средством воспитания, а результатом.
11 Там же, с.150.
12 Там же, с.137.
13 Там же, с.137.
14 Фуко М. Надзирать и наказывать, с.242.
15 Макаренко А.С. Из опыта работы. В кн.: Макаренко А.С. Педагогические сочинения, т.4, с.371-372.
16 См.: Фуко М. Надзирать и наказывать, с.246-247.
17 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.139.
18 Там же.
19 Там же, с.147.
20 Там же, с.157.
21 Там же, с.156-157.
22 Макаренко А.С. Мои педагогические воззрения. В кн.: Макаренко А.С.
Педагогические сочинения, т.3, с.356.
23 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.151.
24 Там же, с.356.
25 Фуко М. Надзирать и наказывать, с.277, 280-281.
26 Там же, с.213.
27 Макаренко А.С. Из опыта работы, с.368.
28 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.195.
29 Там же, с.131.
30 Там же, с.131.
31 Там же, с.132.
32 Там же, с.161.
33 Там же, с.162.
34 Там же, с.162
35 Там же, с.163. 36 Фуко М. Надзирать и наказывать, с.208.
37 Макаренко А.С. Проблемы школьного советского воспитания, с.168.
38 Фуко М. Надзирать и наказывать, с.274.
39 Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. Т.3. М., 1992, с.283.
40 Фуко М. Надзирать и наказывать, с.206.
41 Примечательно, что Макаренко совершенно искренне полагал, что дети, имеющие родителей, труднее беспризорных. 'У беспризорного все дороги сходятся на коммуне, на мне и на учительском коллективе, У этого - папа и мама. А у папы иногда автомобиль, ромб, патефон и деньги' (Макаренко А.С. Из опыта работы, с.375).
42 Фуко М. Надзирать и наказывать, с.217.
43 Там же, с.308, 320.


Антон Семенович Макаренко. Фото с сайта www.strelna.ru

Антон Семенович Макаренко с воспитанниками.
Фото с сайта www.miloserdie.ru









 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве