На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Нужна ли России новая столица?
Глобальный эксперимент как панацея от всех зол
 
 
  
 
В последнее время в российских политических, экспертных и академических кругах периодически, то затихая, то снова активизируясь, ведутся дискуссии о возможном переносе столицы России.
Вопрос - не абстрактный и не чисто спекулятивный (хотя спекулятивная компонента здесь достаточно ярко выражена), особенно если рассматривать его в контексте русской истории, где подобная трансляция столичности уже не раз имела место (траектория Киев - Владимир - Москва - Санкт-Петербург - Москва.) Причем траектория эта - отчасти загадочна и неожиданна, поскольку причины исчезновения Киевской Руси и смещения центра русской государственности на Северо-Восток и по сей день в значительной степени остаются неразгаданной исторической загадкой, а перенесение столицы из Москвы на берега Невы в начале XVIII века и вовсе было абсолютно непредсказуемо, почти невероятно (во всяком случае, это куда более невероятным событием, чем возврат столичных функций Петербургу в наши дни).
Ясно, что эти проекты и прожекты возникают не на пустом месте и отражают некую кризисную реальность. Но стоит тщательно разобраться, имеем ли мы дело с кризисом действующей 'москвоцентричной' организации российского пространства [1] - или речь должна идти о дисфункциях этой модели, предполагающих ее сохранение - и перенастройку, переналадку, усовершенствование и т. д.? И не является совокупность феноменов, выступающая на социальной поверхности как кризис 'москвоцентризма', симптомом какого-то иного кризиса, например, кризиса российской государственности как таковой или, если хотите, российской цивилизации? Иными словами, не являются ли упомянутые кризисные явления результатом тех процессов, которые, не будучи порожденными способом организации российского пространства, соответственно не могут быть разрешены посредством его переорганизации.
В данном анализе мы абстрагируемся от финансовых аспектов проблемы: дорого - недорого, посильно - непосильно, подъемно - неподъемно. Если правительство могло санкционировать начало строительства скоростной магистрали Москва - Санкт-Петербург проектной стоимостью 5 млрд. долл. (а реальная стоимость всегда выше, чем проектная), если государство может пережить вывоз из страны 1-2 млрд. долл. в месяц, то, видимо, при наличии политической воли, можно найти деньги и на новую столицу. Будем считать, что перенести столицу - возможно. Но вот - нужно ли?


1. 'Реванш Петербурга': великая фикция

Пагубность двоецентрия


Спекуляции вокруг переноса столицы или, во всяком случае, части государственных учреждений (Думы, Совета Федерации) в Санкт-Петербург продиктованы весьма корыстными, корпоративными и даже личными, по большому историческому счету, локальными, конъюнктурными соображениями. Если не вдаваться в ненужные подробности, то это прежде всего стремление подорвать мощь 'московской группировки', возглавляемой Ю.М.Лужковым, и ликвидировать положение Москвы как привилегированного субъекта Российской Федерации. Вполне очевидно, что такого рода поползновения - это полновесное проявление исторической ограниченности и, если хотите, провинциального мышления (провинциального в типологическом, а отнюдь не в географическом смысле), исходящего из постулата, что чем хуже Москве, тем лучше всем остальным.
Между тем в существующей ситуации перенос Думы и чего там еще в Петербург - это не перенос столицы и, следовательно, не реванш града Петрова, а 'полуреванш', создание рядом со столицей своего рода 'полустолицы', материализация тенденции к созданию двух если не равноценных, то, во всяком случае, борющихся друг с другом российских центров власти. Что, кстати, является сердцевиной давней, еще с времен ордынских ханов, антирусской стратегии.
И здесь необходимо сделать небольшой исторический экскурс. То, что литературе именуется процессом создания централизованного русского государства, на самом деле вобрало в себя два процесса: объединение русских княжеств, 'земель' вокруг внутреннего центра (центра, которым не является Золотая орда) и борьба за статус этого центра, за пространственную гегемонию наиболее сильных (пассионарных, по терминологии Льва Гумилева) князей и княжеств, прежде всего, Москвы и Твери (в меньшей степени Владимира).
Фиксация внутреннего центра российского пространства - результат определенного исторического выбора, осуществленного на некоей исторической развилке, своего рода точке бифуркации. Причем местоположение центра российского властного пространства никоим образом не было предопределено совокупностью чисто географических факторов. Доминация Москвы была обусловлена прежде всего политическими причинами: Орде было выгодно доверить право сбора дани ('выхода') во всех русских землях московскому князю. Москва сравнительно удалена от места постоянных татарских набегов, но все равно она уязвимее Твери - великому хану, или, как писали в те времена, 'царю' легче было контролировать московского князя, нежели князя тверского. Кроме того, существенную роль играла близость Твери к зоне влияния Великого княжества Литовского, образовавшего на евразийском пространстве центр силы, альтернативный Золотой орде. Во времена монгольского завоевания Тверь, как правило, ориентировалась на Литву (оглядываясь, естественно, на Орду и по необходимости подчиняясь последней), Москва же с Литвой не заигрывала и искала выгоды в стабильности отношений с монгольским государством.
Иными словами, Москва сначала стала политическим центром, и только потом, усиливаясь и организуя вокруг себя пространство власти, - центром географическим и средоточием власти, центром 'собранного' вокруг нее властного пространства.
Долгое время (не менее столетия) ордынские ханы балансировали взаимовлияние Москвы и Твери, не желая усиления ни одного, ни другого княжества. Вспомним: в 1322 г. князь Дмитрий Михайлович тверской, воспользовавшись тем, что его московский соперник Юрий Данилович пытался упрочить влияние Москвы в Новгороде и начал борьбу со шведами на северо-востоке, добился в Орде ярлыка на великое княжение. В 1327 г. в Твери вспыхнуло народное восстание, направленное против монголов и, в частности, злоупотреблений и непотребств баскака Чол-хана ('Щелкана Дюдентевича'). Из Золотой орды была прислана в Тверь карательная экспедиция во главе с пятью темниками, в которой участвовало и воинство московского князя Ивана Даниловича Калиты. Калита разорил Тверь и увел в плен тверское население. После этого, а точнее, в 1328 г., хан Узбек поделил территорию великого владимирского княжения между Иваном Даниловичем Калитой Александром Васильевичем суздальским (кстати, еще один промелькнувший в книге истории вариант потенциального двоецентрия)[2]. Посетив в 1331-1332 гг. Золотую орду, Калита в связи со смертью суздальского князя Александра Васильевича получил 'великое княжение надо всею Русскою землею'. Казалось, Тверь была сломлена, но в 1338 г. тверской князь Александр Михайлович побывав в Орде, вернулся оттуда в Тверь, в сопровождении татарских послов, облеченный титулом великого князя...
Иными словами, Золотая Орда по мере возможностей пыталась воспрепятствовать процессу естественной, 'имманентной' централизации русских земель. Монгольские ханы стремились создать в русских землях 'вторичный', под-ордынский центр власти - фискальный центр, но не центр собирания земель, не центр государственности - и одновременно искали ему противовесы, ограничивая его усиление. Проще говоря, ордынские ханы делали все, чтобы предотвратить появление третьего центра власти в биполярном пространстве, полюсами которого были Орда и Литва.
Более того, поддержав в конечном счете Москву, Орда поддержала слабого против сильного (каковым, в сравнении с Тверью, в первой половине XIV представлялась будущая наша столица с округой).
Так что утверждения основоположников евразийства (повторяемые их современными последователями) об 'общеевразийской объединительной роли' степных, кочевых народов (П.Н.Савицкий [3]) - мягко говоря, несколько тенденциозны. Объединение земель, достигнутое Ордой, - фискальное, неустойчивое, не исключавшее, по крайней мере, пока это было в силах и возможностях монгольского государства, маятникообразного перемещения фискального центра из Москвы в Тверь и обратно. Другое дело, что русские у монголов заимствовали строй, при котором все классы общества являются 'служилыми' и несут 'тягло', где не существует настоящей частной собственности на землю и где значение каждой социальной группы определяется отношением ее к государству (как и сейчас - отчасти...)
Так или иначе, Русь смогла стать способной к сопротивлению и к самостоятельному развитию только после того, как смогла зафиксировать внутренний центр российского пространства.
Не будучи сторонником концепций новых русских геополитиков (как и новых российских евразийцев), не могу тем не менее не согласиться с самым известным из них, Александром Дугиным, в одном: перенос столицы в Петербург при Петре I - демонстрация того, что центр российского пространства находится не внутри его, а вовне [4]. Мне в свое время случилось описать эту ситуацию в таких терминах: 'На какое-то время Петербург стал для России своеобразным 'внутренним' аналогом 'внешнего центра', то есть не четвертым (после третьего, Москвы) Римом, а 'вторым Сараем', если вспомнить, как именовалась столица Золотой Орды. В то же время он оказался и своего рода 'Арбатом-на-Неве', если иметь в виду противостоявший Кремлю опричный двор Ивана Грозного' [5].
Попытки возродить, в значительной степени искусственно, столичный статус Петербурга и следовательно двоецентрие 'Москва - Петербург' напоминают стимулируемое великими ханами противостояние Москвы и Твери... И столь же пагубны. Только сегодня неустойчивость российского пространства власти провоцируют не Орда, не монголы, не внешняя враждебная сила, а сами русские, более того - государственные мужи и государственные институции.


Саморазрушение государства. Исторический экскурс

Российская история знает, пожалуй, лишь один пример сознательного 'раздвоения' Руси - опричнину. Но во введении властью опричнины, при всей утопичности и разрушительности для государства этого проекта, был определенный, отчетливо сознаваемый смысл, выходящая за рамки текущей политической конъюнктуры цель.
Опричнина, была, несомненно, связана с глубоким (как сегодня сказали бы, системным) кризисом, разразившимся в середине XVI века и охарактеризованным современниками как 'запустение Руси'. Одна из основных его причин заключалась в том, что технологии власти, сформировавшиеся в российском пространстве к этому времени и сформировавшие самое это пространство, оказались неадекватны его новому облику и параметрам. Пространство резко расширилось (завоевание Казанского и Астраханского ханств - наиболее очевидные признаки качественного его расширения: была открыта возможность колонизационного движения на Восток), а технологии власти, способы удержания и структурирования властью этого пространства, способы локализации населения эволюционировали медленно или оставались прежними.
Суть коллизии заключалась вовсе не в том, что власть 'не дотягивалась' до вновь присоединенных и освоенных земель; главное, что при изменении параметров пространства прежняя техноструктура уже не могла контролировать население даже в рамках традиционного государственного ядра. Население, испытывавшее серьезный крепостной гнет, попросту разбегалось. Выживание государства зависело от способности создать новую техноструктуру, адекватную новому качеству пространства, локализовать население, привязать его к месту (что и было сделано предельным ужесточением крепостного права).
Учрежденная Иваном Грозным опричнина была почти символической фиксацией этого противоречия. 'Переворот 3 декабря 1564 года, - писал М.Н.Покровский, - и был попыткой не то чтобы внести новое содержание в старые формы, а поставить новые формы рядом со старыми, не трогая старых учреждений...' [6]. Однако сам путь форсированного создания новой техноструктуры ('поставить рядом') оказался, по-видимому, неудачным или же политические 'составляющие' опричнины действовали разнонаправленно с технологическими - так или иначе, опричнина оказалась экспериментом, возможно, и оправданным с точки зрения власти, но при этом вопиюще антигосударственным. Оказалось невозможным усилить и ужесточить техноструктуру, расшатывая устои государственности ('раздвоение' государства на земщину и опричнину) и реанимируя архаические государственно-политические практики (опричнина как удел государя).
Опричнина представляла собой, в сущности, попытку осуществить модернизацию технологий власти в рамках архаических государственных форм, и в этом плане она, несомненно, была утопией. Механическое, географическое разделение опричнины, имитирующей архаический образ удела и утверждающей новые взаимоотношения царя и его новой социальной опоры, служивого класса, дворянства, и земщины, где сохранялся прежний статус боярства и в то же время не разрушались государственные формы, сложившиеся в России к середине XVI века естественным путем, оказалось невозможным. Обеспечение эволюции технологий власти должно было, по-видимому, осуществляться иным, не столь радикальным, волюнтаристским и в то же время архаическим способом.


Уязвимость авангарда

Помимо всего прочего Петербург - один из наиболее уязвимых в военно-стратегическом отношении пунктов российской/советской территории: военно-стратегические минусы вынесенной далеко на запад, к потенциальному театру военных действий столицы - очевидны. Они проявлены в полной мере и событиями 1918 г., практически заставившими Ленина бежать из ставшей предельно уязвимой 'колыбели' Октябрьского переворота в Москву, и чудовищной 900-дневной блокадой в годы Великой Отечественной войны. И в годы гражданской войны и интервенции стран Антанты, и в годы Великой Отечественной войны нахождение столицы, Москвы в глубине территории дало возможность выдержать первый, самый сокрушительный удар, разрушить планы блиц-крига, втянуть противника в затяжную позиционную войну на огромных пространствах России и, используя огромные материальные и человеческие ресурсы страны, победить.
История показала: столица, административно-политический центр, вынесенный из центра пространства власти, разъединенный с ним, не обладает необходимой реактивностью и устойчивостью. Представим себе, что пространство власти - это гигантская паутина, в центре которой находится паук; все импульсы, колебания, сигналы, исходящие от запутавшейся в паутине живности, немедленно передаются в ее сердцевину - и создатель и хозяин сети немедленно на них реагирует, перемещаясь в нужном направлении и ликвидируя попавшее в паутину чужеродное тело. Другой случай - паук выдворен из центра паутины, локализован ближе к ее краю ('в Петербурге', 'в Сибири'). Конечно, какие-то импульсы, исходящие из секторов, к которым он подобным образом приблизился, он ощущает острее - но на другие, идущие в незанятый, 'пустой' центр, он едва реагирует или не реагирует вовсе. При этом само собой разумеется, что центр здесь - не геометрический центр круга, а точка, из которой начиналось растягивание паутины...
Но вернемся к Петербургу. Его военно-стратегическая уязвимость усугубляется уязвимостью политической. Кстати, до сих пор по-настоящему не исследован вопрос о роли двоецентрия в Октябрьской революции и успехе большевиков. Периферийный с точки зрения исторически сложившегося российского пространства бунт 'революционных' солдат и так называемых сознательных рабочих одновременно оказался, как это ни парадоксально, столичным политическим переворотом, общенациональной катастрофой, мгновенно похоронившей всю систему власти. Кто знает, - находись столица в Москве, волнения солдат Западного фронта и так называемое вооруженное восстание, возможно, так и остались лишь одним из многочисленных периферийных бунтов, в худшем случае, аналогом восстания Пугачева. И, вполне вероятно, были бы подавлены точно также, как несколько лет спустя восстание в Кронштадте.
Историки так называемой государственной школы (например, С.М.Соловьев) приложили немало усилий для того, чтобы обосновать правомерность, целесообразность и неизбежность перенесения столицы из Москвы в Петербург и едва ли не благодатность этого шага для Москвы. Владимир, рассуждает историк, поднят был на счет Киева, Москва поднялась на счет Владимира - но, передвинув столицу на брега Невы, Петр у Москвы ничего не отнял; напротив, она была возвеличена Петром, возвеличившим Россию...[7] Все это более чем спорно, особенно то, что Петр 'не обнаруживал ни малейшего намерения отнять у Москвы ее значения в пользу Петербурга'. Питер был поднят за счет России, Москва после этого действительно не захирела, но, оставив тему Москвы, - насколько благотворным было перенесение столицы для государства? Адепты государственной школы, естественно, не в состоянии были заглянуть в будущее и буквально: предвидеть угрозу захвата Петрограда в 1918-1919 гг. или страшную Ленинградскую блокаду 1941-1944 гг. - но в общем плане оценить геополитическую сомнительность выбора места для столицы и военно-стратегическую уязвимость Петербурга, они, вероятно, могли и должны были это сделать. Как и должны оценить ситуацию современные сторонники переноса столицы.
Переезд советского правительства из Петербурга в Москву в 1918 г., как уже было сказано, был вынужденной мерой; тем не менее, он восстановил единство политической, технологической, то есть властной, и геополитической структуры государства. Столица была вновь помещена в центр властного пространства ('паутина власти' обрела свой нормальный вид), а существовавшее в течение двух столетий двоецентрие было преодолено, Последствия этого решения для социума/народа/государства вновь были весьма многообразными и разноплановыми, однако российское пространство вследствие этого шага, несомненно, обрело большую устойчивость.


Град Петра как потенциальный 'римленд'

В сформировавшихся государственно-политических общностях, в России в том числе, нередко обнаруживаются потенциальные цивилизационные (Приднестровье, Чечня), геополитические (Аляска; Курильские острова; или, если выйти за пределы бывшей и нынешней территории СССР/России, Западный и Восточный Пакистан и др.) и межконфессиональные разломы, своего рода незажившие швы, при помощи которых некогда неоднородные в цивилизационном, геополитическом, этническом отношении территории были 'сшиты', инкорпорированы в состав единого государства.
Памятуя это, попытаемся взглянуть на проблему 'Москва - Петербург' как на проблему геополитическую.
Представители традиционной 'геополитической школы', как известно, делают акцент на постоянной, не подверженной изменениям конфигурации государств и континентов, противоположности Суши и Моря и созданных ими цивилизаций - теллурократии и талассократии - и вечном их антагонизме, императивности типов ландшафтов (горы, степь, пустыня, лес и т. д.) и иных аналогичных сюжетах. В этом, если не превращать геополитику в род мистически окрашенного сверхзнания, есть определенное рациональное ядро. Хотя, используя геополитическую терминологию, я подразумеваю все же, что речь должна идти не столько об императивах, подавляющих политическое, экономическое и социокультурное и проч. начала, сколько о неких естественным образом обусловленных пределах воздействия власти, с которыми, правда, власть может считаться или не считаться.
Но между силами Суши и силами Моря, согласно геополитической теории, существует и некая промежуточная реальность, не принадлежащая окончательно ни той, ни другой силе. Это так называемый римленд - специфическое береговое пространство, которое потенциально может быть поглощено как талассократией, цивилизацией Моря, так и ее абсолютным антиподом, теллурократией.
Так вот, в этих терминах тяготение северо-запада Руси/России с центром в Петербурге к морской цивилизации, талассократии, - очевидно, вполне объективно и имеет серьезные исторические, генетические корни: вспомним хотя бы, что Великий Новгород был в свое время частью Ганзейского союза. (Здесь же вспомним и о судьбе республик/государств Балтии, некогда входивших в состав Российской империи/СССР.) Это тяготение преодолевается (или не преодолевается) властью посредством создания более или менее жесткой структуры власти.
Подчеркну еще раз: речь идет не столько об интригах недругов России, разыгрывающих антироссийскую карту, сколько о неких объективных исторических константах, позволяющих упомянутым недругам 'играть' на разрыв российской государственной ткани. (Хотя А.С.Панарин совершенно прав, когда подчеркивает, что в борьбе, или, как он пишет, 'в войне' против России явственно отмечается стремление разъять российскую территорию именно по этим видимым еще швам, 'расшить' их [8].) Но, конечно же, втягивание Великого Новгорода в орбиту Ганзейского союза, в сообщество торговых городов Балтийского региона, - результат не происков недругов Москвы (или, ранее, в эпоху Днепровской Руси, - Киева), а следствие неких объективных процессов.
Кстати, враждебность или, скорее, отчуждение Новгорода всегда ощущалась Москвой весьма остро. И та почти патологическая жесткость, с какой подчиняли во времена Ивана Грозного Новгород и уничтожали соотечественников-новгородцев, жестокость, с какой не боролись даже с язычниками, 'погаными', была следствием не только личных патологий самого зловещего из русских царей, но того, что Новгород рассматривался тогдашней властью как иной, чуждый, отдельный, почти нерусский мир.
След этого непонимания и настороженности, сохранившийся в историческом подсознании власти, возможно, обнаруживается в траектории Московско-Петербургской железной дороги, обошедшей Новгород и тем самым навсегда оставившей его глубокой периферией.
Петербург, в традиционных геополитических терминах, - безусловно, потенциальный (а может, и реальный) римленд. Петербург может тяготеть и к атлантической цивилизации, как едва ли не любой крупный порт, и - что также вполне объективно - к центру континентального пространства, и это объективное бытие на стыке континентальной и атлантической цивилизаций создает возможности для геостратегических усилий по разрыву целостного российского пространства и разлому существующей государственной структуры.
Хотя генетически Петербург все-таки - часть российского континентального пространства, 'хартленда', поскольку он и появился-то на географической карте в результате усилий 'континентальной' власти, как продукт ее пассионарности - в отличие, скажем, от портовых городов Причерноморья, полисов, ставших продуктом эллинистической морской колонизации, или портов Восточного побережья США.
И эта генетика позволяет рассчитывать на то, что возможно без пафоса и истерик (и даже без каких-то сверхординарных усилий) сохранить Петербург как часть российского пространства - если только не совершать самоубийственных шагов и грубых, порожденных историческим и геополитическим невежеством ошибок. Причем, в конечном счете, при сложившейся москвоцентричной структуре российского пространства власти - а никто пока не доказал возможности и целесообразности ее изменения - сохранение Петербурга в государстве российском зависит от того, насколько Петербург привязан к Москве, этому историческому центру России и, если хотите, олицетворению исторического 'хартленда'.
Так что реванш Петербурга - это фикция; если это реванш - то не империи, не западничества, не мощного цивилизационного проекта, а приземленной, порой вырождающейся в интриганство и политиканство идеи сдержек и противовесов, спроецированной на геополитический уровень. Противостояние Москве, по изначальному замыслу его инициаторов, чисто политическое, по логике истории неизбежно становится, не может не стать, геополитическим и властным.
Итог: 'петербургский проект', вероятно, осуществим, во всяком случае, частично, но именно в той мере, в какой он осуществим, - крайне опасен для государства.


2. Сибирский миф

Антибюрократическая революция:
стимуляция и или симуляция?



Однако на нынешнем витке российской истории, когда обнаружилось массовое разочарование в ценностях либерализма, перспективах вхождения в 'европейский дом' и мировую цивилизацию, 'идея Петербурга', которая, если взять ее вне чисто конъюнктурных, политиканских контекстов, является все же идее западнической, не может стать доминирующей. Куда больше сторонников и приверженцев у 'урало-сибирской идеи'. Речь идет о переносе столице на Восток, на Волгу, на Урал или даже в Сибирь.
Правда, какая-то определенная точка пока не называется; спекуляций по поводу того, 'куда?' - гораздо меньше, чем общих, глобальных суждений, хотя как один из вариантов размещения новоотстроенной столицы России называется побережье легендарного озера Байкал.
Одним из наиболее громко прозвучавших и, я бы сказал, 'услышанных', во всяком случае, российским политическим классом, голосов в пользу переноса столицы на Восток, был голос журналиста, политического эксперта и политолога, главного редактора 'Независимой газеты' В.Т.Третьякова. Эту идею он высказал, в частности, в своем докладе на сессии Совета по внешней и оборонной политике в феврале 2000 г. (тезисы этого выступления были опубликованы в 'НГ').
Третьяков связывает перенос столицы России 'на восток, ближе к Уралу' с экономическими плюсами (инвестиционный прорыв), но, главная цель акции все же политическая. Но, что важно, - не конъюнктурно-политическая, а, скажем так, глобально политическая: перенос столицы 'позволит решить и фундаментальную проблему Российского государства на протяжении всей его последней истории', добиться 'резкого ослабления мощи главного врага гражданского общества в стране, каковым является столичная (ныне московская) бюрократия' [9]. В предлагаемой им программе главный редактор 'НГ' отмечает перенос столицы литерой 'И', что означает императив, то, что надлежит сделать непременно (отметим, кстати, что срок начала реализации программы, включая и все то, что касается столицы России, определен - не позже конца 2001 г.)
К 'урало-сибирской' парадигме следует отнести и 'жигулевский вариант' бывшего мэра Москвы Г.Х.Попова [10] (Жигули для него - отчасти оформление идеи, опирающейся, помимо всего прочего на прецедент переноса в годы Великой Отечественной войны столицы СССР в Куйбышев, отчасти, возможно, метафора какого-то другого решения).
Правда, в отличие от Третьякова, Попов рассматривает проблему переноса столицы в весьма узком, конкретном (и конъюнктурном) политическом контексте. После президентских выборов, констатирует он, сложилась парадоксальная ситуация: власть в стране - в одних руках, столица - в других. Как разрешить эту проблему? Попов приводит 10 возможных сценариев, наиболее весомыми из которых он сам же считает два альтернативных: или Лужков и Шанцев добровольно уходят, или столица переезжает в Жигули, на Волгу.
Подобное, чисто политическое, понимание проблемы представляется мне несколько односторонним и узким. Здесь фигурируют политические соображения, отчасти экономические и финансовые (затраты), но нет социального, социокультурного анализа, нет геополитического, нет властного, технологического аспектов. И, конечно, антибюрократический проект В.Т.Третьякова более амбициозен: речь идет не о том, чтобы изолировать нынешнюю политическую верхушку столицы, а о том, чтобы инициировать достаточно глобальный социальный сдвиг, по сути дела, антибюрократическую революция.
Существует нечто сходное во взглядах сторонников 'питерского проекта' и 'урало-сибирской идеи': перенос Думы в Петербург связан со стремлением власти 'наказать' Москву. Перенос столицы в Сибирь - со стремлением нажать на бюрократию, наказать, изолировать ее. Кроме того, за двумя упомянутыми выше проектами переноса столицы, несмотря на все их различия, стоит одна и та же методологическая презумпция: понимание власти исключительно как политической власти. Тем, кто отталкивается от этой презумпции, представляется, что после вынесения административного центра из Москвы та властная структура, которая замкнута на нынешнюю столицу России, будет аннигилировала, перекоммутирована на новую столицу, и Москва останется только экономическим (а для тех, кто не считает геополитику лженаукой, возможно, геополитическим) центром России. Если хотите, это некая метафора разделения власти (новая столица) и собственности (Москва). Между тем, если отталкиваться прежде всего от того, как, каким образом на протяжении веков, в процессе колонизации формировалось российское пространство власти (вернемся здесь к метафоре паутины), очевидно, что сложившаяся вокруг Москвы властная структура не может быть 'рассыпана' - и быстро и споро, как металлический монстр из деталей детского конструктора, собрана где-либо в другом месте. Изъятие у Москвы столичных функций эту создававшуюся столетиями властную структуру не уничтожит - а лишь на неопределенно долгое время создаст пресловутое двоецентрие. Помимо прочего еще и потому, что львиная доля собственности, неразрывно связанной у нас с властью, по-прежнему будет контролироваться из Москвы. И это болезненное, почти патологическое разъединение властного, технологического - и политико-административного центра, порожденное иллюзией того, что 'паук' власти может находиться в любой точке сотканной им паутины, неизбежно создает неустойчивость российского пространства. Причем независимо от того, идет ли речь о паре 'Москва - Петербург' или парах 'Москва - Зауральск', 'Москва - Транссибирск' или 'Москва - Прибайкальск'.
Столь же неубедительно выглядит 'восточный проект' в контексте российской истории в другом его измерении, связанным с взаимоотношениями России с ее соседями, скажем, с теми же традиционными интересами России на западе. Как он смотрится хотя бы на фоне тех же петровских волевых актов, явившихся, помимо всего прочего, проявлением свойственного царю-реформатору москвоненавистничества? И здесь мы фиксирует весьма заметную разницу. Петр I, выдвигая столицу на запад, создавал форпост для борьбы за влияние в Европе и усиливал политическое и геополитическое напряжение в регионе за счет внедрения в него России. Движение столицы на Волгу, к Уралу, в Сибирь - это уход из зоны наибольшего политического и геополитического напряжения. А 'байкальский вариант' - вообще бегство в тихий, спокойный, экологически чистый угол государства, своего рода чиновно-бюргерская мечта о 'российском Бонне'... Поэтому политикам, отстаивающим идею 'трансляции столичности' и смещения центра российского государства на восток, следовало бы, помимо всего прочего, предварительно снять портреты Петра Великого со стен своих кабинетов...
А главное: версия об антибюрократическом потенциале переноса столицы сама по себе не убедительна: ниоткуда не следует, что перенос подорвет и сократит бюрократию, а не усилит ее и не увеличит возможности для маневра. И что сам процесс переноса, который не может быть одномоментным, при понижении статуса и возможностей одних слоев бюрократической корпорации (забрасываемых на восток), не возвысит другие ее слои, сумевшие найти рычаги воздействия на процесс и способы манипулирования событиями из Кремля или через Кремль.
А возможности для манипулирования открываются гигантские; политические хитрости возможны всякие. Вполне естественно, например, что, в связи с дороговизной проекта, будет принято решение о поэтапном переносе государственных институтов в урало-сибирское пространство; сначала на брега Байкала (или в какое-либо иное место) проследуют Дума и Совет Федерации, потом Конституционный суд, а президентская администрация будет все это время пребывать в Москве, в Кремле, во всяком случае, на протяжении всех восьми (возможных по нынешней Конституции) или 11-и (потенциально возможных при ее корректировке) лет пребывания Путина у власти. Дума и Совет Федерации тогда, в сущности, коллективно повторят индивидуальную судьбу генерала Лебедя, выбитого из федеральной политики и осевшего типичным русским воеводой в весьма удаленном от цитаделей власти Красноярске.
Затем перемещение будет остановлено, положение дел, сложившееся де-факто, принято в качестве новой точки отсчета, и, со ссылкой на финансовую и политическую нерентабельность проекта, заморожено. В конце концов, еще Петр, связывавший будущее России с Петербургом и вестернизацией, догадался оставить в Москве боярскую Думу - по форме нечто прямо противоположное тому, что, вполне возможно, собираются проделать политические силы, лоббирующие перенос столицы, а по цели - точно то же самое.
Но это - лишь один из сценариев, коих может быть и пять, и десять, как у Г.Х.Попова, и даже более...
Что касается инвестиций, то нет сомнения, что турецкие, швейцарские и иные фирмы будут охотно 'инвестировать в строительство административных зданий точно так же, как они инвестировали в восстановление Белого дома после событий 1993 г. или реконструкцию Кремля при 'Пал Палыче' Бородине... А также в телекоммуникации и связь столичного округа. Но железнодорожное строительство, дороги, энергетика, социальная сфера, но вся инфраструктура, без чего невозможно осуществление глобальных проектов?.. Ощущение такое, что инвестировать в эти проекты, только и способные вызывать подлинное возрождение Востока нашей страны, дать ему новую жизнь, но не сулящие быстрой отдачи, придется самой России, не исключено, - за счет новых займов МВФ и Всемирного банка.
Понимание переноса столицы прежде всего как антибюрократической акции заключает в себе, между прочим, серьезное логическое противоречие: предполагается, что для обуздания московской бюрократии волевого ресурса у власти нет, а для создания новой столицы - есть. Хотя последнее требует, при осознании исторического значения этого акта, никак не меньше политической воли и решимости, нежели любые наступления на бюрократию или олигархию.
Увы, постоянно возникающую в тех и иных контекстах проблему бюрократии надлежит решать не перемещением столицы, а принципиально иным путем: не 'пространственно', а 'сущностно'. Как это сделать? Это другой вопрос. Но идея перемещения здесь - символ политической безнадежности, бессилия и отчаяния.


Поругание атлантизма

Принципиально иной ход размышлений и набор аргументов в пользу смещения центра российского пространства на Восток - а с некоторых пор, и в пользу переноса туда столицы государства - находим в работах известного философа и политолога А.С.Панарина. Последний стремится дать проекту прежде всего цивилизационное обоснование. Он связывает неизбежность смещения центра российского пространства с запада на восток, и в частности, в Сибирь, прежде всего с необходимостью для России утвердить себя в системе тихоокеанского цивилизационного сообщества, совершившего в последние десятилетия стремительный рывок вперед. Более того, перемещение столицы, по его мнению, стало актуальным для России именно вследствие смещения глобального цивилизационного баланса от Атлантики в сторону Тихого океана. 'Россия как традиционный посредник и балансир между Востоком и Западом не может не среагировать на это смещение эпицентра соответствующим смещением своего политического и духовного центра' [11].
Говоря о том, что подобное возможно, Панарин ссылается на пример США, где цивилизационный центр сместился с атлантического побережья к тихоокеанскому, к Калифорнии и Техасу. (Правда, замечу в скобках, упомянутое смещение цивилизационного центра в США на западное побережье не повлекло перемещения столицы государства - да и вопрос о подобном смещении всерьез, кажется, никем не ставился.)
Развивая свой сибирский проект, Панарин большие надежды связывает с предполагаемым наличием у населения сибирского региона духовных основ здорового консерватизма, признаков 'немотствующего народа' [12]. 'Вероятно и России предстоит перенести столицу из нынешнего центра, превращенного в место сброса всех шлаков современного мира, в новое место, поближе к родникам неоскверненного духа и альтернативных стратегий развития' [13].
При этом, по-видимому, подразумевается, что Москва за 10 постсоветских лет, период разгула антинационального либерализма, приведшего к распаду СССР, превратилась едва ли не в империю зла. Что нынешняя столица бесповоротно утратила сакральность, право быть духовным центром страны. В сущности, сегодня для адептов государственнической, патриотической идеи (и носителей традиционалистского сознания) она стала едва ли не тем же, чем для сторонников старой веры в свое время был Петербург, сатанинским городом, отстроенным царем-антихристом.
В сущности, А.С.Панарин предлагает сместить центр российского пространства за Урал, в Сибирь по тем же причинам, по которым евразийцы приветствовали в свое время возвращение большевиками столицы из Санкт-Петербурга в Москву: подальше от разлагающего 'западного духа'. В какой мере вера в нерастленность сибирского характера является отзвуком некоего предания, того, что сам Панарин, вспоминая суровую зиму 1941 г., называет 'сибирским мифом', в какой - проявлением обостренной интуиции исследователя и в какой она имеет под собой реальные основания, - это другой, и не вполне ясный (в том числе и для самого автора 'сибирского проекта') вопрос.
Но подобная двойная мотивировка - моральная (здоровый сибирский дух, не испорченный потребительством народ) и цивилизационная (приближение к новому стремительно развивающемуся региону) - делает идею еще более уязвимой. Движение в сторону Тихого океана, навстречу новым вызовам - это политика в духе Петра I: если не прорубить окно на Восток, то расширить его. Стремление же найти точку опоры в непоруганной современной цивилизацией, с привкусом старой веры, морали, в незамутненных родниках чуть ли не византийской духовности - это менталитет предельно 'антипетровский'.
Кстати, разлагающее влияние молодых восточных 'тигров' - ничуть не менее опасно, чем когти изрядно уже одряхлевших 'тигров' западных и (достаточно вспомнить все, что писалось о взаимоотношениях наших рыбаков с японцами, прямо в море скупающих улов российских судов и сбывающих его в Японии). Тихоокеанские 'тигры' - это пасти и зубы, которые разверзнуты в непосредственной близости от 'хвоста' нашей державы и готовы сомкнуться в любой момент. (Замечу в скобках, что у европейских держав нет к России тех территориальных претензий, каковые имеются у Японии.)
Мне думается, что вера того же А.С.Панарина в то, что добродетели тихоокеанской цивилизации могут быть исчерпывающе описаны таким набором ценностей, как традиционное трудолюбие, аскеза, мораль, патриархальные предпосылки дисциплины и законопослушания, жажда духовной веры (набором, присущим, по его мнению, одновременно и российскому старообрядчеству), связана с определенной идеализацией последней. На самом деле эти ценности поразительно напоминают ценности европейского, а затем - евро-американского, атлантического мира, ценности протестантской, пуританской моральной парадигмы, отчасти сохраненные, отчасти утраченные под давлением потребительской цивилизации, - чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать хотя бы известные работы Макса Вебера. Именно с этими, отнюдь не восточными, ценностями, очевидно, имеет смысл связывать и старообрядчество как своего рода 'протестантское' движение внутри православия.
Но важен ведь еще и вектор движения - и исторически этот вектор намечен вполне определенно: от традиционных, часто даже патриархальных ценностей и добродетелей восточного общества - все к тому же неприемлемому для критиков либеральной идеи 'потребительскому' (возьму все же это расхожее определение, а скорее, ярлык в кавычки) обществу. Или, во всяком случае, к определенного рода синтезу уходящего и более или менее сознательно консервируемого традиционализма и обволакивающего его современного западного либерализма. Синтеза, который становится неизбежным на определенном витке развития, предполагающем известный уровень благосостояния, и, да простят меня адепты новой аскезы, потребления. Если традиционная мораль российского общества не выдержала столкновения с реалиями общества рыночного, 'потребительского', то стоит ли нам стремиться заимствовать мораль и традиционные ценности восточного общества - или у себя искать остатки какого-то иного рода традиционной (скажем, старообрядческой) морали?
Каких-либо развернутых аргументов, свидетельствующих не просто о желательности и спасительности смещения центра России на или за Урал, а о наличии для этого объективных возможностей и предпосылок, Панарин, на мой взгляд, также не приводит. Есть представление о норме, основанное главным образом на моральных императивах (в основном, традиционалистских), есть вполне объяснимый патриотический пафос и столь же объяснимое сочувствие 'убогим' и 'нищим духом', обделенным в ходе процесса первоначального накопления. Есть даже элементы российского мессианизма - но нет понимания исторического коридора, в пределах которого эта позитивная нормативность может быть воплощена в действительность. И в силу этого 'сибирский проект', в точки зрения его обоснованности, почвенности, заставляет не вспоминать перемещение центра экономической жизни США в Калифорнию, а искать какие-то чисто ментальные, гипотетические аналоги этой утопической идеи. Вот если бы мексиканские власти надумали волевым способом сместить центр страны из Мехико-сити на северо-запад, к границе с США, тогда действительно было бы с чем сравнивать...
Конечно, как заметил еще Пушкин, каждого автора следует судить по тем законам, какие он сам для себя установил, - а Панарин предлагает вниманию читателей не столько реальный, проработанный, практически реализуемый проект, сколько некий моральный идеал, историософские размышления, в которых представление об исторической миссии России занимают далеко не последнее место. Но что любопытно: в какой-то момент идея духовного спасения в затерянном на сибирских просторах новом 'Третьем Риме' смыкается с холодным технократическим практицизмом. В частности, с рассуждениями о том, что самой большой финансовой и военно-стратегической проблемой при обустройстве новой столицы является эффективное стратегическое управление вооруженными силами: перенос секретных пунктов управления, должным образом оборудованных и оснащенных соответствующей системой коммуникаций [14].
И идеалисты, и прагматики-технократы, как мне кажется, глубоко заблуждаются. Ибо, повторюсь, местоположение столицы России было определено ходом внутренних колонизационных процессов, 'собиранием' земель вокруг нарождающегося, не-татарского внутреннего центра, подчинением ему, превращением его - исторически, генетически - в средоточие технологий властвования. И основное здесь - проблема власти и пространства, а не стоимости подземных бункеров и даже, при всей его важности, не возрождение духовности.
Смещение властного, технологического центра вполне может привести к тому, что периферия пространства, организованного вокруг Москвы, начнет распадаться, отслаиваться. Перенесение столицы далеко на восток означает в потенции проявление того явления, которое я называю технологической недостаточностью [15]. А это предполагает совсем иные повороты отношений с Белоруссией и Украиной. Наконец, понижение статуса Москвы означает прогрессирующую автономизацию Петербурга.
Может ли виртуальная пока урало-сибирская столица стать новым колонизационным центром, собирающим вокруг себя огромные российские пространства? Сыграть в XXI веке ту колонизационную роль, каковую Москва сыграла в веке XIV-XV-м? Вряд ли. Для новой реконкисты пространств российского Востока, стимулирующего их ускоренное развитие, к глубокому сожалению, нет даже не финансовых и экономических, а человеческих ресурсов. Население, проживающее за Уралом, едва ли достаточно для бурного рывка по образцу тихоокеанских 'тигров'. Хотя идея Панарина сделать Сибирь прибежищем 'обиженных' и обделенных рынком - то есть в каком-то смысле аналогом Америки, ставшей последним пристанищем сотен тысяч и миллионов полунищих иммигрантов, - если ее рассматривать вне заложенного в ней морализма и неизбывного стремления к инверсии статусов и превращению 'последних' в первых, интересна и оригинальна. Только не совсем понятно, по каким именно причинам потоки мигрантов ринутся не в центр России и не на благодатный Юг, как это имеет место сейчас, а в охваченный кризисом, брошенный центром и медленно умирающий Восток страны. И главное, почему эту повторную колонизацию Сибири и российского Дальнего Востока необходимо обусловить созданием новой столицы... В XXI веке уже едва ли возможно выдвинуть и внедрить в массовое сознание столь впечатляющие (и стимулирующие массовую миграцию) идеи, как религиозная идея пуритан, бежавших от сатанинской англиканской церкви через Атлантику, в Новую Англию, как фанатичная убежденность сторонников 'старой веры' в России, как, наконец, идея сионизма, приведшая на Ближний Восток несколько миллионов человек...
Очевидно, те, кто хочет перенести столицу за Урал, получат лишь перспективу раздвоения России - на земщину (в Москве) и опричнину (в Жигулях). Ибо насыщенная бюрократами столица - это своего опричнина, гетто для государевых слуг. Все остальное - земщина, нормальная страна. Ситуация, способная - потенциально - породить презрение страны к столице, этому нигде и ни в чем не укорененному историческому выскочке, но не решающая проблем умирающего, деколонизуемого пространства.
Кроме того, перенести столицу на или за Урал - значит признать, что Россия вытесняется из европейского театра политики, пятится, отступает от своих западных рубежей, за которые она боролась веками. И что усилия сонма недругов и недоброжелателей, на протяжении веков стремившихся именно к этому, наконец, увенчались успехом.
Иными словами: 'сибирский проект' трудно осуществим, но, с точки зрения целостности государства, не все же столь вопиюще опасен, как петербургский. В лучшем случае он разорителен, в худшем - предполагает совершенно излишнюю встряску российского пространства. В 'сибирском проекте', как и в петербургском, заложена потенция небезопасного для целостности российского пространства разделения технологического (властного) центра (новая столица) - и естественного геополитического, политического и экономического центров (Москва). Однако он не несет в себе опасности возникновения двух столиц - Москвы и 'Нью-Москвы' по разные стороны потенциальных геополитических разломов. Проект уязвим еще и потому, что предполагает не самопознание стремящейся стать современной нации (Бразилия), а сохранение государственного 'Я' путем отдаления от Запада и усиления изоляционистских тенденций.
Если же говорить о почвенности проектов, связанных с 'сибирским мифом', то надо сказать главное: часто речь здесь идет, в сущности, не столько о 'трансляции столичности' и даже не столько о точке, где эта столичность должна быть локализована, сколько о достаточно отвлеченной глобальной идеологической модели. Особенно это относится к размышлениям А.С.Панарина. Его, может быть, несколько утопическая модель - не практическая программа, 'руководство к действию', а своего рода идеологический инструмент, призванный прежде всего повлиять на выбор дальнейшего пути развития России. С Западом или с Востоком, против атлантизма или за него, традиционализм или либерализм... Перемещение столицы - это ультрадикальный проект (возможно, в каких-то контекстах - даже правдоподобная метафора) слома тенденций развития, которые представляются нашим антилибералам неприемлемыми и пагубными. И если российский государственный корабль удастся развернуть против Запада, против атлантизма, - то можно смириться с любой столицей. Даже если это будет выстроенный на Арбате Новый Иерусалим царя Ивана Грозного.


3. Неизбежность москвоцентризма

Нищета исторических параллелей


Необходимость и благотворность переноса столицы нередко подкрепляется историческими примерами и аналогиями. Астана, Бразилиа... Но эти аналогии зачастую поверхностны, а то и спекулятивны, поскольку опираются лишь на внешнее подобие ситуаций, отнюдь не помогая проникнуть в их суть.
Так, ссылка на перенос казахстанскими властями столицы из Алма-Аты в Астану - несостоятельна. Астана - это своего рода казахстанский Петербург конца XX-го, а скорее, даже начала XXI века, форпост, которому придан статус столицы. Выдвинутый к границам России, политического союзника и потенциального геополитического соперника, новая столица рассматривается как средство стратификации властью территории и инкорпорации в пространство власти тех земель, которые к моменту распада СССР были населены преимущественно русскими. И еще: если сравнивать ситуацию двоецентрия 'Москва - Петербург' с ситуацией 'Алма-Ата - Астана', то две последние, старый и новый центр казахстанской территории, во всяком случае, расположены в однородном геополитическом пространстве, не подверженном разлому ни по линии 'хартленд - римленд', ни по какой-либо иной геополитической траектории (о разломах этнических я здесь не говорю).
Более того, если речь идет о перемещении столицы России из Москвы на восток, в Сибирь и т.д., ссылки на прецедент переноса столицы Казахстана - скорее аргумент не 'за', а 'против' переноса столицы России. Ибо то, что предлагается России, 'урало-сибирский вариант' - это увод столицы на максимальное расстояние от зоны жесткого столкновения политических интересов, из зоны взаимных амбиций, геополитического напряжения в глубь территории, в 'толщу' пространства. В отличие от проекта под названием 'Астана'.
Теперь - об одном из первых, во всяком случае, по второй половине XX века, прецедентов переноса столицы крупного государства, о феномене новой бразильской столицы, города Бразилиа. В данном случае параллель неправомерна вовсе, прежде всего в силу того, что исторически колонизация Бразилии осуществлялась по совершенно иной модели, нежели колонизация российского пространства; она, как и колонизация Северной Америки, была колонизацией от-бережной, то есть осуществлялась от побережья к центру континента. США, Австралия, Бразилия - это совершенно иная колонизационная модель, и, соответственно, пространство власти здесь имеет совершенно иную структуру. В России же колонизация пространства, шла, напротив, от центра, и само это пространство организовывалось, структурировалось через-центр. Вот если бы освоение России шло с Востока на Запад, если бы исторической столицей России был Владивосток (чем не российское Рио-де-Жанейро?), то тогда, действительно, целесообразно было бы перенести столицу на Байкал или, скажем, в Читу. Хотя оптимальным была бы точка, расположенная подальше от китайской границы...
Но самое главное (хотя в таком вопросе, как перемещение столицы государства и 'переформатирование' абсолютно уникального, гигантского, бесконечного пространства, как пространство российское, нет неглавного, второстепенного) - исторически прецеденты, на которые обычно ссылаются, были вызваны к жизни не стремлением властей предержащих путем перекройки пространства решить проблемы глубочайшего системного кризиса ('социальные', в самом широком смысле слова, проблемы и конфликты), а стимулировать процессы совсем иные, прежде всего колонизационные, в широком смысле, геополитические.
Общий знаменатель всех обнародованных проектов перемещения российской столицы - решение глобальных, уходящих в толщу истории России, порой вечных проблем наиболее простым способом, разрубая Гордиев узел. Скажем, проблему духовного возрождения предлагается решать не посредством повышения съехавшего донельзя уровня школьного образования, вложения средств в культуру, укрепления законности и т.д., что, конечно, неинтересно и банально, еще и потому, что так решают проблему во всем мире, - а бегством от антихриста в глубь страны, в Сибирь, созданием касты своего рода новых раскольников, поселяющихся в зауральских далеких лесах в новых, возможно даже компьютеризированных, скитах. Антибюрократическую революцию планируется инициировать не каким-то сверхусилием власти хотя бы (пока) по сокращению бюрократического аппарата, который в постсоветской России значительно превысил по численности все государственные аппараты 250-миллионного СССР вместе взятые (на что у власти воли, подразумевается, нет), а перемещением столицы ближе к Уралу (для чего воля, как предполагается, найдется). И здесь соблазн простых решений неодолим.
Другой ментальный алгоритм - решение ничтожных, в историческом масштабе, проблем, вроде выяснения текущих взаимоотношений данного президента России и данного мэра Москвы, сверхрадикальным (опять же в историческом смысле) способом, и следовательно - миграцией столицы, перестройкой, перекройкой всего российского пространства власти.
В первом случае не осознается сложность и, я бы сказал, имманентность российских проблем, их связанность со всем ходом российской истории; во втором - гипертрофируется значение весьма конъюнктурных политических коллизий (местонахождение российской столицы, если взглянуть на проблему здраво, никоим образом не должно зависеть от того, сменит Лужкова Шанцев или кто-то другой; в этих терминах проблема просто не должна обсуждаться).
Но что показательно: и в том и в другом случае обнаруживается иллюзия всевластия демиурга истории и неспособность осознать то, что историческая генетика накладывает определенные, и весьма значительные, ограничения на материализацию самых добрых намерений и реализацию самых привлекательных ценностных, нормативных моделей.


Москва как истинная столица

Вывод из всего сказанного очень простой - нет альтернативе Москве. Не потому, что это политический центр СССР/России, не потому, что наше сознание не в состоянии освободиться от присущего сентиментальному почвенничеству восхищения патриархальной Московской Русью, восхищения, которое расцветает на фоне негативного отношения к имперской, петербургской России. А, как уже было подчеркнуто, в силу специфики российской колонизации: российское пространство власти формировалось через-центр, и этим центром исторически была Москва.
Эта неизбежность москвоцентризма вполне осознавалось многими русскими мыслителями, только называлось это разными авторами по-разному. Скажем, Н.Я.Данилевский то, что я называю центром российского пространства власти, именует жизненным узлом Русского государства и как само собой разумеющееся полагает, что столица должна быть средоточием народной и государственной жизни. И таким центром для него являлась, несомненно, Москва, - истинная столица России; любое иное понимание проблемы нарушает, по его убеждению, логику государственного развития [16].
Тот же Данилевский весьма отчетливо понимал, что перемещение столицы неизбежно нарушит жизненное равновесие государства (он писал об этом в 1871 г., в ощущении неизбежного военного столкновения России с Османской империей, с уверенностью в грядущей победе русского оружия - и анализировал возможные последствия переноса столицы Российской империи в Константинополь) [17].
Сходную оценку находим у П.Н.Савицкого: 'Москва явилась новой объединительницей евразийского мира. Она направила его силы к его истинному центру, к которому он бессознательно тянулся...' и т. д. [18]
Могут возразить, что это - авторы евразийской (в самом широком смысле) ориентации; однако, констатируем, что западники, отрицавшие идеи и того же Данилевского, и евразийцев XX века, не сумели ничего противопоставить им в части оценки исторической роли Москвы как организующего центра российского пространства. По всем иным пунктам глобальной дискуссии были найдены более или менее внятные аргументы; весьма убедительной, в частности, была критика присущего евразийцам мессианизма и спекуляций вокруг возможной реанимации идеи 'Москва - Третий Рим' в любых контекстах и аранжировках; доводы приводились весьма веские; некоторые свои доводы попытался добавить к этой полемике и автор данной статьи (не приемлющий идею об объединяющей роли Золотой орды и 'чингисхановской' государственной идеи в том виде, в каком ее высказывали, в частности, Н.С.Трубецкой и П.Н.Савицкий). По всем пунктам 'повестки дня' были найдены контраргументы - за исключением вопроса о роли Москвы как центра, собравшего вокруг себя российское пространство, структурировавшего его.
Кстати, именно Н.Я.Данилевский еще 130 лет назад нашел правильное слово для определения того, что делает перенос столицы с пространством: встряска. Нуждается ли Россия в новых встрясках - после тех, что она пережила в XX веке, и в частности, в последнее десятилетие? Вопрос риторический...
Политико-административный центр можно передвинуть за 10 лет, перетащить министерства вместе с их упирающимися сотрудниками и командные пункты. Выделить миллиарды долларов на обустройство. Но перестройка пространства власти, создание новой его структуры, совмещение ее центра с новым административно-политическим центром - болезненный и длительный процесс. И следует тысячу раз подумать, прежде чем его начинать.
Завершая эти заметки, попробуем все же посмотреть на проблему столицы с позиций, близких, с методологической точки зрения, к ментальности наших оппонентов - попробуем оттолкнуться от нормативности. Каков набор совершенно необходимых признаков, присущих старой, новой, любой столице России?
1) Легитимность - политическая и духовная. Конечно, во многих западных странах столица - это не более чем место пребывания правительственных и законодательных учреждений. В самом деле, Бонну не нужна была какая-то особенная легитимность - в среде, сформированной рационалистической ментальностью и протестантским сознанием. Столице России нужна абсолютная, бесспорная моральная санкция. Урюпинск или Моршанск столицей России быть не могут по определению, просто потому, что речь идет о России. Случайно избранное местоположение делегитимирует всю совокупность государственных институтов. Власть, локализованную в тихой и милой, хотя, возможно, духовно здоровой, неиспорченной провинции, в России будут воспринимать как провинциальную власть. В этом смысле то, что многие наши не лишенные мистических интенций геополитики пишут о 'сакральном центре', в определенной степени соответствует действительности.
2) Геополитическая обоснованность расположения. Защищенность столицы пространством, 'толщей' территории.
3) Соответствие исторической генетике власти. Столица должна быть не только 'центром страны', но и средоточием технологий властвования, центром властной структуры.
4) Возможность содержать комплекс правительственных учреждений - не в плане получения материальных (бюджетных) средств, которые будут перекачиваться в любую избранную точку, а в смысле наличия ресурсов, в том числе и человеческих, и интеллектуальных, и инфраструктуры, которая позволит их освоить.
Бессмысленно искать города и веси, подходящие под этот набор признаков. По логике и диалектике истории, может быть, и есть один и только один город, соответствующий изложенным выше требованиям, - ибо у страны была только одна история. И этот город - Москва.
Москва как столица Россией выстрадана. Возвышение Москвы оплачено дорогой ценой и обеспечено большой кровью, героизмом и самоотверженностью, жестокостью и коварством. И в этом смысле спорить с историей, оспаривать ее выбор - бессмысленно.


Демократия и распад, авторитаризм и выживание?

Новая столица - всегда претензия на открытие новой страницы в истории, на вступление в новую эпоху. Но новая эпоха - это не только новые честолюбия, амбиции, а порой и нарциссические иллюзии новой власти - это новые идеи и стремление осмыслить и отстоять новые интересы. Это было у Петра I, это было у Ленина, это было у Горбачева... Петр чувствовал себя в силах открыть эту страницу, прорубить окно в неизведанный, пока еще чуждый России мир. Ленин действительно был убежден в том, что, разрушая старый мир, открывает ворота в новый. Горбачев видел себя создателем новой, человечной модели социализма, органически слитого с демократией. Путин?.. Парадоксально, но на фоне различных толков о ротации столицы президентом осуществляется реальная политика, означенные толки совершенно не подтверждающая. И если принимать всерьез не слова и геополитические озарения, а трезво оценить то, что делается, вывод напрашивается один. Президент, безусловно, понимает, что единственный способ реформирования или, если хотите, контрреформирования России - это 'собирание' ее вокруг Москвы. Создание семи федеральных округов, усиление вертикали власти, ограничение всевластия губернаторов - проявление именно этой, москвоцентричной, ментальности.
История России драматична, а порой и трагична. Драматична она, помимо всего прочего, тем, что движение к свободе и демократии часто ведет к распаду государства и разрыву властной, технологической ткани. А учет исторической генетики и логики формирования российского пространства стимулирует авторитарные тенденции у власти и во власти.
То, что мечтательные русские утописты надеются решить путем переноса столицы (мечта об очередной встряске, результаты которой, даст Бог, будут лучше, нежели последствия предыдущих встрясок), может быть решено только по-иному. Прежде всего, как это ни банально прозвучит, разъединением власти и собственности. А поскольку основной механизм соединения власти и собственности так или иначе связан с коррупцией, то разъединение может быть достигнуто только с повышением эффективности и ужесточением правовой системы.
Кроме того, вполне очевидный кризис российского пространства власти может быть преодолен, полностью или частично, посредством выработки цивилизованных эквивалентов тех макротехнологий, при помощи которых власть на протяжении столетий удерживала российское бесконечное пространство. Речь идет прежде всего о таких предельно жестких технологиях, как локализацияизоляция как вид локализации), депортация, иерархизация и унификация, посредством которых метавласть дестратифицировала социальное пространство, гражданское общество, развивающееся по своей собственной логике.
Бесполезно, однако, 'изобретать' новые, 'хорошие' макротехнологии вместо унаследованных от прошлого 'плохих'. Важно осознать, что те интегративные функции, которые выполняли жесткие технологии власти, может и должно быть осуществлено иными скрепами, может быть, уже не властными, а - социокультурными, экономическими, правовыми... И развивать зачатки тех относительно цивилизованных технологий, которые уже реально существуют. Ибо новым технологиям неоткуда взяться, как из мозаичной и многообразной действительности. Сами властные технологии должны видоизмениться и стать более современными, ориентированными не на насилие, а на дисциплинирование (что не сделает власть идеальной - разве что менее страшной).
Идея создания семи округов во главе с семью наместниками президента, если абстрагироваться от контекстов политических и говорить только о контекстах властно-технологических, - это попытка учесть генетику российского пространства власти, опереться на некие пока еще различимые технологические следы, частью идеальные, частью весьма материальные. И - собрать государство вокруг Москвы. Это объективно так, независимо от словесного ряда, которым сопровождаются указанные меры. Но столь же объективно и то, что это влечет за собой ужесточение властной 'вертикали', девальвацию некоторых демократических институтов, разрушение, упразднение определенных демократических практик и, возможно, реанимацию некоторых уходящих в Лету макротехнологий. Наконец, нельзя исключать использование этого проекта в чисто политических, манипулятивных целях. Будущее покажет, что имеет в виду и на что способна нынешняя власть.



Примечания

[1] Дугин А. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. М., с. 624-625.
[2] Комментарий одного из наиболее авторитетных специалистов по истории русского феодализма: 'Актом раздела территории Владимирского великого княжения между русскими князьями ордынское правительство хотело предотвратить возможность сосредоточения в руках кого-либо одного из них значительных денежных средств и военных сил, которые могли бы быть направлены против Орды' (Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV-XV веках. М., 1960, с. 498). Кстати, Черепнин ссылается на труды историков А.Е.Преснякова и А.Н.Насонова, которые точно также интерпретировали политику Орды.
[3] См., например: Савицкий П. Континент Евразия. М., 1997, с. 125.
[4] Дугин А. Основы геополитики, с. 620.
[5] Королев С.А. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. М., 1997, с. 111.
[6] Покровский М.Н. Избранные произведения, кн. 1, с. 305.
[7] Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом, с. 90.
[8] Панарин А. Глобальное всесмешение, или Новая повесть об антихристе. - 'Москва', 1999, ? 1, с. 166.
[9] Третьяков В. Россия: последний прыжок в будущее. Тезисы программы для нового президента. - 'Независимая газета', 24.02.2000.
[10] Попов Г. Дорогая моя столица. Десять вариантов развития событий. - 'Независимая газета', 17.05.2000.
[11] Панарин А.С. Реванш истории: российская стратегическая инициатива в XXI веке. М., 1998, с. 177.
[12] См.: Панарин А.С. Россия в цивилизационном процессе (между атлантизмом и евразийством). М., 1995, с. 257-258.
[13] Панарин А.С. Реванш истории. М., 1998, с. 178.
[14] См., например: Миронов С. Сибирь прирастает столицей. - 'Россiя', 2000, ? 48.
[15] Подробнее см.: Королев С.А. Бесконечное пространство, с. 114-124.
[16] См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991, с. 383-384.
[17] Там же, с. 384.
[18] См.: Савицкий П. Континент Евразия, с. 45.



Фото faizo с сайта http://photo.tlt.ru







 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве