Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 

С.А.Королев
Сопас как феномен власти
 
 
  
 

Сопас - явление весьма любопытное, представляющее интерес и для историков, и для антропологов, и, вероятно, для специалистов по экономической истории. Но нас сопас интересует как проявление определенного рода властных отношений, типичных для периода перехода от Царства к Империи, как симптом определенного - опять-таки переходного, не вполне сформированного, если хотите, 'сырого' - состояния российской технологической (т.е. властной) структуры [1], как нечто, возможное в уже достаточно жестко организованном, но еще не всеобъемлющем пространстве власти. Поэтому мы попытаемся посмотреть на феномен сопаса глазами исследователя, который в пространстве российской истории, в ее многообразных и порой нелегко объяснимых феноменах и извивах пытается идентифицировать, 'засечь' проявление, действие власти.


ТРАЕКТОРИЯ ВОЗВРАТА

Сопас - это не что иное, как добровольное возвращение беглых холопов к своим бывшим хозяевам. В XVII в. подобное возвращение было явлением обычным, и поэтому обозначалось особым словом. Удивительно, но как отмечал известный историк А.И.Яковлев в своей фундаментальной книге 'Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.', вышедшей еще в 1943 г., этот термин оказался не зарегистрированным в нашей историографии и не попал ни в одно (естественно, из вышедших к моменту выхода книги) словарей древнерусского языка. Нет его и в современных словарях русского языка, во всяком случае, тех, с которыми мне довелось познакомиться [2].
А.И.Яковлев приводит значительное число примеров, когда в записных книгах и челобитных (датируемых от 1621 до 1670 гг.) говорится о сопасе: 'пришел сопаситься', 'пошел на сопас', 'сопасился и жил' и т.д. Нагулявшийся в бегах холоп по тем или иным причинам возвращается, надеясь на неизменность известного домостроевского принципа - 'поклонны главы мечь не сечет, а покорно слово кость ломит' - или на сравнительную мягкость (обусловленную добровольностью его возврата) наказания.
3/9 1625 г. от кн. Богдана Долгорукова сбежал его старинный крепостной человек Федька Кубасов со сносом животов и платья на 17 с четвертью рублей. Но уже 29/12 того же года этот 'старинный и крепостной холоп пришел к нему по старинному холопству, сопаситься', заявив, что в бегах он выдал на себя, сказавшись вольным, обманную кабалу кн. Б.М.Лыкову [3].
25/7 1627 г. от Бориса Непейцына сбежала со сносом в 20 руб. с полтиною девка Марфица, дочь его кабального человека Сеньки, и приютилась у Федора Бешенцева, поспешившего выдать ее замуж за своего человека Корнилку. Но уже 9/3 женка Марфица 'сопасилась и пришла к нему (т.е. Непейцыну) с тем мужем Корнилкою' [4].
В 1638 г. от приказного человека в Заонежских погостах (впоследствии дьяка) Ивана Дмитриева сбежал закабаленный им бывший стрелец Онашко с женой, захватившие снос. В 1639 г., как сообщал в своей челобитной Дмитриев, беглые 'сопасаясь, пришли к нему, Ивану, в Новгород', что, впрочем, не помешало им в 1642 г. снова сбежать [5].
Примечательно, что сопас часто не результат ухода - возврата как движения по некоей элементарной, привычной, ограниченной траектории (хотя часто бывает и так), а конечное звено многочисленных и многолетних скитаний по хозяевам, иными словами, результат достаточно длительного освоения пространства власти индивидом. Характерный пример из книги Яковлева.
Беглый холоп Бориса Бибикова Ивашка сбежал от него в 1646 г., пробыл в бегах лет шесть, назвался Олешком, служил в стрельцах и казаках и потом выдал на себя кабалу Ивану Маслову. Но от Маслова он сбежал и пришел к Москве опять в 1652 г. на сопас к Борису Бибикову, к отцу своему, матери и братьям, но потом снова от Бибикова сбежал на Волгу, кормился на стругах своей работой и затем 'пришел на сопас' уже к Ивану Маслову, чем и породил тяжбу между Масловым и Бибиковым [6].
Некий холоп Федька Лукьянов бежал от своего хозяина Матвея Поздеева трижды - в 1629, 1630 и 1634 гг., причем, судя по документу, каждый раз возвращался к хозяину добровольно (а в последний раз и с женой, обретенной им во время последнего побега) [7].
Холоп князей Селеховских Никита Скобельцын бежал от хозяев в 1610 г. и, сменив несколько хозяев вернулся во двор кн. Василия Селеховского спустя 12 лет после побега, в 1622 г. [8].
Поскольку часто бежали холопы, связанные с хозяевами только принципом старины, а у новых хозяев они успевали дать кабальную запись, то ситуации сопаса часто давали повод для судебных тяжб между хозяевами, в рамках актуального в XVII в. конфликта между принципами 'старины' и 'записи'. Сохранилось весьма значительное количество документов, отражающих ход и исход такого рода тяжб.
И еще одна любопытная подробность: в документах описаны ситуации, которые можно расценить как инсценировки поимки беглых, а в действительности представлявшие собой сговор беглых людей и их прежних хозяев и призванные скрыть факт сопаса. Так, в марте 1649 г. некую женку Авдотью Бородулину люди жены его бывшего хозяина Савелия Нарбекова поймали, когда она пошла на Яузу мыть платье. При этом, как сообщается в протоколе, 'на женке платья - шуба баранья нагольная, телегрея киндяшная лазорева, шапка шитая золотная, серьги серебряны двойчатки, крест серебрен, сапожонки телятинные' [9]. Костюм, в целом, не портомойный, и дьяк Волков, последний перед этой своеобразной поимкой хозяин женки Авдотьи, в Приказе не без оснований объявил поимку Авдотьи инсценировкой, устроенной по сговору с ее бывшими хозяевами Нарбековыми. Очевидно, исполнение закона посредством поимки с участием пристава, в контексте правосознания эпохи, давало большие основания претендовать на беглых, чем добровольное возвращение этих последних. И зависимый человек делает все возможное для того, чтобы в ситуации предрешенного возврата максимально укрепить права на себя прежнего - и вновь обретаемого - хозяина.


ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЙСТВИЯ: СНОС И СВОД

Холоп бежит от хозяина не с пустыми руками, он бежит, во-первых, 'со всеми животы', т.е. со всем своим добром, а во-вторых, прихватывая множество необходимых ему для жизни на новом месте хозяйских вещей и, конечно, обнаруженные им хозяйские деньги.
Судебные акты скрупулезно перечисляют предметы похищенного хозяйского имущества: одежду (платья мужеска и женская, кафтаны сермяжные, шубы бараньи, рукавицы козловые, сапоги, шапку суконную красную, шубу овчинную, кафтаны красные на заячьем меху красные и вишневые с искрой, а также на меху хрептовом, картуз красный с черным околышем, рубахи, порты, юбки, китайчатые душегрейки, штаны оленьи, чулки русские и т.д.); посуду и утварь (оловянные тарелки, ложки серебряные, серебряные рюмки с каких пьют водку ('колпачки'), суды серебряные, чарки серебряные золоченые, братины серебряные, 'всякие ларечные кузни' и т.п.); орудия труда (косы, сохи, топоры); хлеб и семена; оружие (саблю, пищаль винтовальную); сбрую и упряжь (конскую узду, хомуты, узду наборную, полость санную под красным сукном, подбитую барсом); украшения (перстень розовый с алмазом, ожерелье женское жемчужное, серьги турские с каменьи, венец жемчужный с каменьем и с звестками (т.е. звездами))... Для того, чтобы добраться до ценных вещей и денег, беглецам обычно приходится, говоря языком того времени, #is#подломить коробью (короб), т.е. вскрыть некое заветное хранилище (коробку, сундук, ларец), где содержится наиболее ценное имущество. Впрочем, часто хватают все, что попадется под руку ('всякую рухлядь' [10]).
Обычно холоп бежит, сводя со двора хозяйскую животину. Из челобитной: 'А живота моего они свели трое лошадей, да четверо коров' [11]. В 1628 г. от стольника кн. Якова Коркодинова бежал его крепостной детина Мишка Кунахин со значительным сносом, в который входил 'двадцатирублевый конь пег' [12]. Другая жалоба: московский дворянин Петр Корсаков пишет: сбежали мои старинные крепостные люди, сведя четырех лошадей с санями [13]. В третьей фигурирует 'кобыла гнеда с хомутом и вождми' [14]. Свод в ситуации побега отчасти неизбежен: бежать в ноябре - декабре можно было лишь имея шубы, а главное - лошадей и сани, так как пешком по морозу и вьюге холоп далеко уйти не мог.
Можно предположить, что, если дворовый человек хочет выжить на новом месте, он волей-неволей должен снести хозяйское добро. Если он этого не делает (что редкость), то у него, во-первых, мало шансов убежать, а, во-вторых, куда меньше возможностей нормально устроиться на новом месте. (Впрочем, повторим, - случаев бегства без сноса, судя по документам, немного.)
Но есть случаи, когда снос немедленно пускают по ветру, спускают деньги и рухлядь, прогуливают прихваченное при побеге, порой в компании с новым хозяином или хозяйкой. Последнее свидетельствует о том, что снос далеко не всегда была условием выживания, жизненной необходимостью. Снос в этом контексте - это своего рода подъемные, полученные иллегальным, 'инициативным' путем.
Следует иметь в виду, что снос, в контексте юридических понятий XVII в., не есть кража в полном смысле этого слова; это, в сущности, почти не преступление и уж точно не уголовное преступление. Так, Соборное уложение 1649 г. наказания за снос, в отличие от татьбы, воровства, не предусматривает. Видимо, мелкие житейские события, происходящие в пределах микросоциумов и отражающие различные аспекты отношений в рамках бинарной оппозиции 'господин - холоп', власть до поры относит к делам, находящимся за пределами государственного интереса. И, с другой стороны, если побег де-факто традиционно расценивается, во всяком случае, до последней трети XVII в., как нарушение зависимым человеком своих гражданско-правовых обязательств (на современном юридическом языке это называется односторонним отказом от обязательств по гражданско-правовой сделке), то и снос, несмотря на его очевидное сходство с вульгарной кражей, также рассматривается в контексте этих гражданского-правовых отношений.
В любом случае традиционный, 'домостроевский' подход господина к ситуации сноса и сопаса, не выводящий ситуацию за рамки микросоциума и локального пространства и не вовлекающий в разрешение конфликтной ситуации находящиеся за их пределами административные инстанции, позволял хозяину сохранить в хозяйстве дефицитные, и притом едва не потерянные рабочие руки.
Однако все вышеперечисленные примеры сноса и своза относятся непосредственно к ситуации бегства. А как обстоит дело с возвращением, сопасом? В документах мы находим упоминания об удивительных обстоятельствах возвращения.
Беглого холопа сына боярского Василия Малого, Ивашку Васильева, изловили в 1623 г. около Путвиля местные воеводы кн. В.Г.Ромодановский и Г.А.Алябьев. Поймав Ивашку, воеводы прямо приступили к делу и пытали его (побеги за государственный рубеж рассматривались в то время как преступление - со всеми вытекающими отсюда последствиями). Ивашка показал, что 'тому четвертый год' (т.е. в 1619-1620 гг.) он 'из бедности' бегал за рубеж в Новгород-Северский уезд в деревню Уздицу и, проживши там недель шесть, вернулся обратно к Василию Малому. Зимой 1622-1623 гг. Ивашка опять бегал за рубеж, в тот же Новгород-Северский уезд в деревню Погаричи, сведя при этом у Малого мерина. В Погаричах он жил у попа Михайлы две недели и туда приходил к нему посланный за ним крестьянин Малого Неустройка 'перезывать' его обратно. Ивашка поддался на уговоры и воротился, приведя того самого мерина, которого он от Малого свел, да прихватив со двора попа Михайлы другого мерина ногайского. Власти отнеслись к приграничным приключениям Ивашки с подозрением, вытребовали его в Москву и в конце концов приговорили сослать его в Сибирь на житье [15].
В другой аналогичной истории некоему Дементию Петелину при сопасе также достается 'коурый жеребец', сведенный бежавшим от него неким детиной Меркушкой у своего нового хозяина, Ивана Красенского [16].
Иными словами, при сопасе в ряде случаев фиксируется возврат сноса, во всяком случае как тенденция, как стремление, как демонстрация доброй воли, как некий знак отношений между повинившимся холопом и его господином. Хотя понятно, что в большинстве случаев к моменту возвращения (часто отделенного от бегства периодом в несколько, до 10-12, лет) от сноса мало что остается. Более того, в некоторых случаях снос этот прирастает за счет имущества, снесенного/сведенного беглым холопом у своих промежуточных хозяев.


НЕНАВИСТЬ К 'ПИСЬМУ'

Побеги холопов нередко сопровождались также похищениями ими у господ или порчей документов, фиксирующих их кабальный статус. Вот в 1622 г. по подговору бежит от своего хозяина, жильца Андрея Кишенского, некто Андрон Осипов, 'кабалу свою выкратчи' [17]17.
У колометянина Ильи Кокошкина в 1628 г. сбежал крестьянин, староста некто Ивашка, захватив поместные грамоты и людские крепости [18].
В 1627 г. подал явку боярин кн. Д.М.Пожарский, от которого сбежала целая компания, шесть человек, которые, помимо сноса, захватили три заявления хозяина о бегстве некоего Неустроя Кушникова да пять кабал людских, среди которых были документы как на бежавших людей, так и на не попавших в эту компанию персонажей [19]. Очевидно, уносили все бумаги, до которых удавалось добраться, без выбора, что было естественно для в подавляющей свой части неграмотных зависимых людей.
В 1620 г. некий Олешка Воейков подал жалобу на своего беглого холопа Сеньку Мурзу, Нестерова сына, который, помимо изрядного сноса, взял у хозяина кабалы на себя, на своего отца и многих других людей, всего на 18 человек [20].
В ноябре 1627 г. некто Иван Безобразов подал явку о побеге от него шести его людей, кои, в числе прочего, снесли со двора два ящика с письмом (т.е. с документами): с государевыми, поместными и вотчинными грамотами, с писцовыми и дозорщиковыми выписями, с людскими крепостями. Будучи схваченными аж в 500 верстах от имения хозяина, на знаменитой реке Хопре, беглецы показали в расспросе, что 'они де взяли у хозяина ящики с письмом, и они де, разломав ящики и передрав письмо, пометали их в воду на реке Полночаше' [21].
В советское время это считалось формой классовой борьбы. Конечно, в уничтожении кабальных документов есть некий практический смысл - это затрудняет доказательство прав хозяина на беглого холопа в суде. Но есть здесь и некое стремление низвергнуть символическое воплощение власти, запись.
Существенно и другое: документально зафиксированных фактов возврата похищенных кабальных документов при сопасе не встречается.


ПОБЕГ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ
ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЗДРАВОГО СМЫСЛА

Как правило, холоп знает, куда он бежит. Фигура подговорщика, доверенного посланца того или иного сильного, состоятельного, влиятельного человека, переманивающего чужих холопов, весьма часто всплывает в разного рода делах о поимке и возврате беглых. 'Подговорные люди' - это своего рода вербовщики, стимулирующие перемещение зависимых людей в пространстве (и тем самым противостоящие упорядочивающему началу власти [22]). Учитывая то, что беглый приобретает весьма неопределенный и шаткий социальный статус, только некие - и значимые для человека - экономические и житейские блага (или же просто отчаянная ситуация на старом месте, прежде всего голод) могут склонить его к тому, чтобы бросить насиженное место. Побои и плохое отношение прежних хозяев фигурируют как причина побега не столь часто. Таким образом, бегство при посредстве и под влиянием подговорщика - это в каком-то смысле все-таки форма привлечения крестьян и зависимых людей экономическими, а не принудительными методами (и именно с XVII в. эти 'экономические' методы привлечения постепенно утрачивают свое значение). Фактически, это даже не бегство, а незаконный переход от одного хозяина к другому.
Очевидно, в каких-то ситуациях бегство холопа - не только трудное, но и неизбежное решение. Причиной вспышки миграции зависимых людей часто является голод; но беглый человек, пришедший к новому хозяину ради спасения от голодной смерти, становится кабальным холопом практически неизбежно. Как показал в свое время А.И.Яковлев, в голодные годы масштабы похолопления резко возрастают, с среднем в 8-9-10 раз - и до 19 раз! (Яковлев исследовал данные за 1592-1609 гг.) [23].
Вместе с тем, возвращаясь к голоду как фактору похолопления, нужно иметь в виду что, скажем, Яковлев проводил свои подсчеты на материалах временного отрезка, где было немало неурожайных лет (в частности, голодный 1601 г. и страшные 1602 и 1603 гг.), и значение этого фактора было, по всей видимости, весьма велико. Примеры судебных дел, воспроизведенных в книге этого историка и проанализированные им, в частности, те, где речь идет о феномене сопаса, относятся к более позднему периоду, в основном, ко второй и третьей четвертям XVII в., к относительно 'нормальным', не голодным летам (хотя эта нормальность весьма относительна). В это время голод как национальная катастрофа уже, очевидно, не был доминирующим фактором бегства зависимых людей.


ТЕХНОЛОГИЧНОСТЬ СЕМЕЙНЫХ УЗ

В качестве внешнего, очевидного, лежащего на поверхности мотива сопаса часто выступает желание воссоединиться с семьей, с женой, детьми, родственниками, вновь встретиться с друзьями-приятелями, которые остались на дворе покинутых холопом хозяев.
Есть, кстати, множество примеров того, как беглые люди бывали схвачены, когда возвращались не для того, чтобы сопаситься, повиниться и остаться, а чтобы повидаться с женами или устроить их побег.
Конечно, стремление вернуться к семье - один из наиболее сильных и очевидных мотивов сопаса. Но отчасти и эта ситуация - результат своеобразных профилактических действий власти. Стремление закрепить людей, работников, как уже было сказано, являвшихся весьма ценным капиталом на не столь уж густо населенных пространствах России (усилившееся после известного кризиса 70-х гг. XVI в.), дефицит рабочих рук заставляли хозяев стимулировать браки находящихся в их распоряжении людей, и не только для того, чтобы получить прибавление в семействах зависимых людей и, следовательно, лишние рабочие руки, но и для того, чтобы крепче привязать работника, особенно работника мужского пола. Равным образом новые хозяева стремились поскорее женить прибившихся к ним беглых холопов. Более того, зафиксированы случаи, когда новые хозяева насильно выдавали замуж зависимых людей, при находившихся в отсутствии или в бегах мужьях. Иногда беглые мужья возвращались, и налицо был весьма тяжкий по тем временам грех двоемужества - подобная ситуация, кстати, регулируется особой статьей Соборного уложения (ст. 26 гл. XX). Весьма распространена была также и практика, когда 'на жену' ловили холостого холопа [24].
Необходимо также учитывать, что, при незыблемости, во всяком случае, в XVII в., закрепленного и в Соборном уложении 1649 г. (и более ранних сводах законов) принципа нерасторжимости брака холопов и, следовательно, неразделения мужа и жены, существовала большая степень неопределенности в отношении того, 'по мужу' или 'по жене' должна отдаваться семейная пара в случае, когда у мужа и у жены - разные хозяева.
Семья, семейные связи, таким образом, уже в это время используются как ресурс власти, средство удержания работника и подданного. (В скобках: как и в СССР, когда оправляли в зарубежные командировки только семейных, оставляя жену и детей своего рода заложниками; даже у разведчиков, отправляемых за рубеж, на родине должны были оставаться семьи).
Но, очевидно все же, что основная, главная мотивация сопаса - эмпирическое установление того, что на новом месте экономические условия существования оказались не лучше, чем на старом. И в этом смысле сопас - это проявление экономического здравого смысла индивида, в той форме и той степени, каковые была доступны определенному социальному слою в определенную эпоху.


РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ КАК МАШИНА ЛОКАЛИЗАЦИИ

Можно выделить некоторое число базовых характеристик империи как специфического государственного образования.
В интересующем нас аспекте, с точки зрения организации и функционирования власти, империя - это технологическая машина, способная функционировать макротехнологически и стратифицировать наличную территорию как единое пространство власти.
В России империя прежде всего призвана была завершить создание технологической структуры, которая способна локализовать население и обеспечить существование целостного российского пространства власти. То есть обеспечить создание и воспроизводство ситуации, в которой технологии локализации станут доминировать на всем пространстве империи.
В более широком плане переход от Царства к Империи означал появление качественно новых машин власти, способных в бескрайнем российском пространстве уничтожить стихийный элемент (подобно тому, как власть после подавления булавинского восстания уничтожила казачьи городки на Дону, это порождение стихийной, 'народной' колонизации [25]) или, во всяком случае, эффективно противостоять ему. Империя предполагает передачу всех важнейших, базовых технологических операций на макроуровень и осуществление их прежде всего посредством мощного, разветвленного государственного аппарата.
Как известно, российское пространство власти, в частности, 'центр' русских земель в Северо-Восточной Руси сформировался в свое время под сильным воздействием монгольского завоевания, ига. Устойчивость и легитимность центральной московской власти долгое время поддерживалась не столько силой самого московского великого князя, сколько потенциальным карательным вмешательством Орды. Это позволило московским князьям создать центр власти еще до образования единого централизованного государства.
Этот центр и организованное вокруг него пространство без каких-либо серьезных внутренних вызовов просуществовали до второй половины XVI в.
Именно в это время начинается глубокий кризис российской структуры власти. Сначала он развивается латентно, скрытно, тлеет, как горящий глубоко под землей торфяник, а затем проявляет себя в бурной полосе политических потрясений (от опричнины до Смутного времени). Но уже в 70-е годы XVI в., период великого запустения Руси, обнаружилось, что власть не в состоянии воспроизводить условия собственного существования, и прежде всего она не в состоянии удержать на месте, локализовать население.
Масштабы катастрофы, которая обрушилась тогда на Московскую Русь, и миграции-бегства из Северо-Восточной Руси, были весьма впечатляющими. По подсчетам Н.А.Рожкова, в Московском уезде в 80-е годы XVI в. запустевшие деревни составляли 76% общего числа, а вновь возникавшие - всего 0,1%. В Можайском было до 86% пустых деревень, в Переславль-Залесском - от 50 до 70%... Именно в 70-е годы XVI в., как свидетельствует все тот же Рожков, 'слабые зачатки отлива населения, наблюдавшиеся в некоторых из этих уездов (Московской Руси. - С.К.) в 50-60-х годах, превращаются... в интенсивное, чрезвычайно резко выраженное явление бегства крестьян из Центральной области' [26].
Конечно, сыграли какую-то роль и опричнина (хотя запустение началось до опричнины), и разорительный набег крымских татар Девлет-Гирея на Москву в 1571 г. Но, похоже, с точки зрения глобальной исторической логики главная причин разразившегося кризиса заключалась в том, что технологии власти, сформировавшиеся в российском пространстве, оказались неадекватными новым параметрам этого пространства. Пространство в эпоху Грозного резко расширилось, были завоеваны Казанское и Астраханское ханства, после чего открылась возможность колонизационного движения на Восток. А технологии власти эволюционировали крайне медленно.
Между тем в условиях нового, необъятного, бескрайнего географического пространства, создающего возможности практически неограниченной, вплоть до достижения так называемых 'естественных границ' колонизации (от Северного до Черного морей и от Балтики до Тихого океана), любое резкое приращение территории ставило проблему приспособления старой структуры власти к новой ситуации, ее 'переналадки'. Расширение российского пространства было, таким образом, вызовом той властной структуре, которая стягивала это пространство воедино. Сохранить ее можно было, лишь удержав, локализовав население.
Суть коллизии, таким образом, вовсе не в том, что механизмы власти не распространялись на вновь освоенные территории, на окраины. Главное, что при резком расширении территории прежняя структура власти уже не могла контролировать население даже в рамках традиционного государственного ядра. Выживание государства зависело от способности создать новую структуру власти, соответствующую новому качеству пространства и способную обеспечить жесткую локализацию населения.
В этом свете понятной становится формула знаменитого историка С.М.Соловьева: 'Прикрепление крестьян - это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении' [27].
Впрочем, этот 'вопль' выразился в цепи весьма последовательных юридических актов и практических мероприятий. Сначала устанавливается единообразный срок переходов крестьян от помещика к помещику ('Юрьев день', а точнее неделя до Юрьева дня осеннего, 26 ноября, и неделя после него [28]). Затем учреждаются 'заповедных лета', когда переходы запрещаются (первый из них - 1581 г.). Затем эта временная мера, будучи многократно повторена, фактически становится нормой. Наконец, переходы крестьян запрещаются вовсе - закрепление их за тем или иным вотчинником или помещиком становится нормой де-юре.
Одновременно ужесточается отношение законодателя к холопам и кабальным людям. Б.Д.Греков, вслед за Н.П.Павловым-Сильванским, выделяет в истории кабального холопства два периода: первоначальный и после указа 25 апреля 1597 г. Сначала, по Грекову, кабальные люди не были холопами. ('Никаких признаков приближения состояния кабалы к полному холопству в XV и значительной части XVI вв. нет' [29].) До 1597 г., полагал историк, кабальные люди были свободными должниками, обязавшимися взамен уплаты процентов служить во дворе господина бессрочно, до уплаты долга. Однако закон 1597 г. разрешает служить без крепостей только шесть месяцев, по истечении которых человек должен перестать быть добровольным слугой (т.е. наемным человеком и субъектом права). Иными словами, его вынуждают дать на себя служивую кабалу, более того, - с этого момента, с 1597 г., дача на себя служивой кабалы означает превращение в пожизненного холопа [30].
Непрерывно ужесточается механизм поиска беглых и увезенных другими помещиками крестьян, увеличиваются сроки их возвращения - сначала с пяти до десяти, а потом до пятнадцати лет. Наконец, в Уложении 1649 г., утверждается принцип бессрочного возврата беглых или увезенных: 'отдавати беглых крестьян и бобылей из бегов по писцовым книгам всяких чинов людем без урочных лет' (ст. 2 гл. XI).
В результате нерегулируемое движение населения по бескрайним российским просторам существенно ограничивается. С середины XVII в. стихийная миграция лично свободных и 'открепившихся' людей существует лишь как некий фон инициируемой и регулируемой центром колонизации российского пространства. Торжествует практика, которую тот же С.М.Соловьев назвал 'ловлей и усаживанием' [31].
Тем не менее юридические и административные меры первой половины XVII в. сопас не уничтожают. Он сохраняется - можно предположить, как своего рода рудимент практик докрепостнических, далекий отзвук тех времен, когда крестьянин имел право 'отказа', перехода от одного хозяина к другому (и предшествующей эпохи, когда крестьянин был связан определенными условиями, но не конкретными датами перехода), а кабальный человек мог выплатить лежащий на нем долг и легально уйти от хозяина. (При этом, разумеется, нельзя забывать, что сопас - практика прежде всего холопская, а не крестьянская, а на холопов, как известно, право 'отказа' никогда не распространялось.) Еще точнее, сопас - это рудимент ситуации 'до 1597 г.', т.е. упраздненных (хотя, вероятно, не столь доступных кабальным людям), но все же когда-то легитимных практик выхода из холопского состояния (наличие почти неизбежной при побеге, а порой и при возвращении фигуры подговорщика, определяющего для беглого новую точку его пребывания в пространстве власти, тому свидетельство).
С определенными основаниями сопас можно рассматривать как преодоление стихийного (и, следовательно, абсолютно нелегитимного) начала. Действительно, обычная для XVI в. практика, когда заинтересованный в переходе кабального человека хозяин уплачивал его долг прежнему господину (и брал с него кабальную запись на ту же сумму), сменяется ситуацией самовольного ухода, причем ухода со сносом, при которой прежний хозяин не только не получал компенсации выданного некогда долга, но и терял часть своего собственного добра.
Подговорщики, агенты неких субъектов власти, действующие против системы власти во имя отдельных ее носителей, провоцируют эту стихийность.
И в этой ситуации сопас, являясь признанием законности прав первого хозяина и некоей незыблемости установленной системы отношений власти, может рассматриваться как акт, восстанавливающий статус-кво и укрепляющий систему власти как таковую.
Так или иначе определенная инерция свободы (конечно, относительной) перемещения в пространстве и распоряжения собой и своей рабочей силой сохраняется и в период, когда сами эти практики перемещения перестают быть легитимными (феномен сопаса тому свидетельство), хотя, под воздействием вышеизложенных трансформаций власти, постепенно затухает.


НЕСОСТОЯВШИЙСЯ КОНФЛИКТ ГОСУДАРСТВА И ВЛАСТИ

Очень важным для понимания того, как функционировала до-имперская машина власти, представляется факт наличия двух типов зависимых людей на Руси: крестьян и холопов [32]. Крестьянин прикреплен к земле, которой, в свою очередь, владеет тот или иной землевладелец (вотчинник, помещик, монастырь, государство). Холоп находится в зависимости от конкретного человека. Поэтому когда земли переходят из рук в руки, крестьяне, 'сидящие' на этой земле, также меняют своих владельцев. Холопы же, принадлежащие определенному хозяину, из рук в руки не переходят; более того, на Руси существовала традиция, когда по смерти хозяина согласного его духовной холопы, дворовые люди (или значительная их часть) отпускались на волю (часто превращаясь после этого в зависимых крестьян).
В контексте нашего сюжета, однако, главное то, что холоп не платит налогов, податей, дани - и в этом смысле он не является подданным.
Фискальные интересы государства заставляют его сопротивляться неконтролируемому похолоплению населения, т.е., в одной, социально-экономической, логике, противостоять экономическим амбициям вотчинников и помещиков, а в нашей логике, логике становления определенного рода технологической машины, машины власти, - противостоять предельному ужесточению властных технологий. Так, закон 11 октября 1555 г. о добровольной службе запрещал холопить наемных слуг и, кроме того, пресекал попытки использовать ложные обвинения в сносе как повод для похолопления - эта норма, кстати, сто лет спустя почти дословно была воспроизведена в Уложении 1649 г. (см. ст. 17 гл. XX). В 1556 г. устанавливается обязательность отпуска пленных по смерти их держателя-господина, в 1558 г. назначается смертная казнь и господину и чиновнику, составившим подложную крепость на вольного человека, а указ 15 октября 1560 г. запрещал должникам идти в холопы даже при их собственном желании [33].
Не случайно и в Уложении 1649 г., отразившем итоги нового витка закрепощения, ситуацию после великого запустения и Смуты, содержится нечто, в однолинейную логику закрепощения или, используя принятую автором терминологию, превращения локализации в глобальную, всеобъемлющую макротехнологию не укладывающееся. Уложение фиксирует амбиции власти, легитимирует практики закрепощения - но одновременно ограничивает экспансию власти, создает противовесы, хотя и не равноценные, главному вектору ее развития.
Уложение ограничило практику кабаления людей. Сплошь и рядом работник вынужден был брать заем, ссуду под заклад собственной свободы, давая обязательство жить за данным помещиком 'неподвижно', 'прочно', 'безвыходно'. Это был самый распространенный способ закрепления-закрепощения - и в то же время чрезвычайно невыгодный для государства, поскольку закладчики стали присваивать себе холопью льготу, освобождение от тягла, т. е. от податей и повинностей. Государство утрачивало налогоплательщика. Конечно, в жестоком XVII в. никого не волновали такие абстракции, как свобода личности. Поворотить закладчиков в тягло - вот что было целью законодателя. И это, несомненно, было отстаиванием государственного интереса, противостоящего эгоизму власти.
Кроме того, внешнеполитические интересы государства, наличие протяженных и слабо укрепленных границ, часто заставляли его сквозь пальцы смотреть на отток активного населения, в их числе изрядного количества беглого люда к границам, в частности, на защищавшие рубежи государства на юге, юго-западе и юго-востоке так называемые засечные черты; на протяжении известного периода времени государство стремилось не столько изловить и вернуть беглых, сколько превратить их в служивых людей и употребить для охраны государственных рубежей [34].
Однако логика власти, логика закрепощения оказалась сильнее, и во второй половине XVII в. стало очевидным, что суды сплошь и рядом нарушают нормы Уложения. Зависимый человек удерживается как угодно - и в соответствии с установившейся десятилетиями традицией ('старина'), и в соответствии с юридическим оформлением ('запись'). Важна способность человека сильного удержать человека слабого, малого - пусть это происходит даже с отклонением от закона. По глубокому замечанию А.И.Яковлева, некоторые приказные дьяки, решавшие дела вразрез с буквой и духом Уложения 1649 г., смотрели вперед, предвосхищая ситуацию конца XVII или даже начала XVIII в., петровского времени, когда все виды различий между холопами различных разрядов исчезли и слились в понятии крепостного [35].
Более того, власть выстраивает общество так, что индивид вынужден стремиться не к личной свободе, а к несвободе. Скажем, ограничение закладничества вызвало серьезное недовольство населения, вплоть до угрозы бунта, и это не было патологией рабского сознания. Просто закрепощение часто было условием выживания - чтобы выжить, надо было найти защитника.
Так уж начиная с монгольских времен устроена Россия - логика власти неодолима и подминает под себя все иные логики. Власть здесь всегда была гипертрофирована, всегда ставила себя выше государственного начала, экономики, права и тому подобных вещей, что мы в полной мере ощущаем и сегодня, в начале нового века и тысячелетия.
В конечном счете наметившееся противостояние государства и власти, так и не развернувшись в полном объеме, завершилось компромиссом. Холопы были уравнены в статусе с крепостными и стали податным слоем. В этом смысле фискальные потребности государства были удовлетворены. В то же время агенты власти получили возможность полного и неограниченного закрепощения, кабаления зависимых людей, то есть потенциал властных технологий развернулся по максимуму.


УЖЕСТОЧЕНИЕ ТЕХНОСТРУКТУРЫ

Но власть в течение последнего предымперского столетия преодолела не только сопротивление государственного интереса, но дефекты в своем собственном устроении.
Широко распространенная (и уже упоминавшаяся выше) практика 'перезывов', когда одни земле- и холоповладельцы стимулируют и провоцируют побеги зависимых людей от других земле- и холоповладельцев, несомненно, разрушала существующую, неразрывно связанную с локализацией, структуру российской власти. В каком-то смысле ситуацию кругового, причем нелегитимного движения холопов от одного хозяина к другому можно сравнить с существовавшей в Киевской Руси практикой непрерывного перемещения князей с одного княжеского стола на другой, более престижный и доходный. Как заметил еще С.М.Соловьев, в период княжеских усобиц и борьбы за великокняжеский стол в Киеве 'пределы ни одной волости, ни одного княжества не увеличивались, по крайней мере, приметно, на счет других, потому что князю не было выгоды увеличивать волость, которой он был только временным владельцем' [36]. Подобная практика, отражавшая эгоизм и ограниченность власти, несомненно, носила антигосударственный характер; сама же ситуация была одним из первых в российской истории масштабных проявлений конфликта интересов государства и власти.
Поэтому вполне логично, что ограничиваются возможности перезыва зависимых людей и приема беглых. Между прочим, В.О.Ключевский считал, что к концу XVI в. крестьянин уже не имел реальных возможностей воспользоваться правом перехода, и введение 'заповедных лет' было не отменой права крестьянского 'выхода', а ограничением широкомасштабного и практически неконтролируемого своза крестьян крупными землевладельцами и их приказчиками [37]. Таким образом, если принять этот вывод знаменитого историка, можно констатировать, что по крайней мере с конца XVI в. ужесточение структуры власти идет параллельно с процессом ее саморегулирования и ликвидации разрушительных для техноструктуры властных технологий. Так или иначе, но с 1664 г. приказчики черносошных волостей и дворцовых сел, непосредственно виновные в приеме беглых, подлежали наказанию кнутом, а с помещиков и вотчинников, виновных в приеме беглых, помимо штрафа (зажилых денег), предусмотренного Уложением, предписывалось взыскивать за каждого принятого беглого крестьянина (человека) по одному наддаточному крестьянину, а за принятого после указа - четырех наддаточных крестьян [38].
Вообще, история свидетельствует о том, что монголоморфная власть может выживать только при условии ее непрерывного самовозрастания, экспансии, полного развертывания всех ее потенций. На Руси, где власть, опять-таки в силу ее монгольского генезиса, была 'старше' государства, такого рода возможность выживания и развертывания власти была реальна и, к сожалению, осуществилась. На протяжении всего XVII в., и особенно после принятия Соборного уложения 1649 г. власть, как уже было отмечено выше, непрерывно 'поглощает' пространство и фиксирует статус человека как принадлежности, придатка этого пространства. Технологическая структура становится все более жесткой, в основном за счет совершенствования и ужесточения практик локализации индивидов в пространстве власти.
Не только отменяются юридически урочные годы сыска беглых, и сыск становится бессрочным (это закреплено еще в Соборном уложении 1649 г.) - создается государственно организованный и массовый сыск беглых и соответствующий аппарат (Приказ сыскных дел и сыскные приказы в уездах), на места посылаются специальные сыщики, назначавшиеся из дворян. Сыщики в свою очередь получают у воевод стрельцов и отставных дворян для поимки беглых.
Наказуемым становится сам факт побега [39]. В конце 60-х годов XVII в. урезается право самостоятельного вотчинного суда, пожалованное царем крупным землевладельцам. Согласно Уложению 1649 г., это право не распространялось лишь на татиные, разбойные дела и политические дела. Указ 1667 г. уравнивал юридическую природу дел о беглых с татиными и разбойничьими делами и отдавал их расследование в руки одних и тех же, государевых людей. Соответственно, сыск беглых перестает рассматриваться властью как дело частное, гражданско-правовое, и становится делом государственным.
Во второй половине XVII в. принимаются меры для профилактики побегов, в частности, усиливается внутривотчинный контроль, прорабатываются процедуры возврата беглых крестьян и холопов. В 1678 г. проводится подворная перепись населения - переписные книги становятся источником при составлении многих крепостных актов.
Наряду с тщательной разработкой и ужесточением набора санкций за прием и держание беглых, принимаются и экономические меры, делающие прием холопов делом не столь выгодным и привлекательным, как ранее. В частности, в результате подворного обложения после составления переписных книг 1678 г. на значительную часть холопства было распространено государево тягло [40]. Прием беглых холопов перестал быть присвоением необлагаемой податями по закону рабочей силы. Введение же в петровское время подушной подати окончательно уравняло холопов ('дворовых и деловых людей') и крепостных крестьян и фактически означало ликвидацию холопства как специфического сословия феодальной России.
Иными словами, миссия полномасштабного осуществления локализации как базовой для российского пространства технологии власти (включая право наказания за нарушение правил локализации) смещается из микрокосмов и локальных пространств власти в макропространство. Или, можно сказать, локализация становится в полной мере макротехнологией власти.
В связи с этим, феномен сопаса если не исчезает вовсе, то во всяком случае перестает существовать как социально значимое - и, в каком-то смысле, знаковое - явление.


СОПАС КАК ЯВЛЕНИЕ ПЕРЕХОДНОЙ ЭПОХИ.
НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ

Сопас, с точки зрения технологий власти, явление неоднозначное, двойственное, отражающее именно переходный момент в истории России, становление всеобъемлющей системы крепостного права или, в других терминах, механизма тотальной локализации в контексте перехода от царства к империи - и в то же время несформированность в полной мере крепостнических отношений, наличие не-имперских компонентов в социальной структуре общества (в частности, не облагаемого податями низшего сословия холопов) и не-имперских спецификаций в государстве.
С одной стороны, сопас - это симптом того, что территория в значительной степени уже стратифицирована властью, и свободы (прежде всего, свободы передвижения) на этом пространстве нет (или ее становится все меньше), и искать ее нет смысла. Поэтому бегство холопа в XVII в. - это не попытка вырваться на свободу и стряхнуть с себя бремя личной зависимости, а весьма рациональная попытка смены хозяина, обусловленная весьма понятными житейскими, в основе своей экономическими, причинами.
Вместе с тем сопас предполагает определенную свободу действия как беглого зависимого человека, так и хозяина. Это касается как возможностей бегства, так и возможностей приема беглых, как обязательности/необязательности наказания, так и жесткости/мягкости такового. Сопас предполагает определенную - хотя, после 1597 г., очевидно, уже иллегальную - свободу выбора для зависимого человека, во всяком случае, в отношении субъекта и конкретных форм зависимости.
Констатируя наличие такого рода свободы, отметим, что была бы непозволительной модернизацией и, более того, идеологизацией проблематики противоположная расстановка акцентов - рассмотрение сопаса в качестве добровольного отказа от свободы, выбора в пользу рабства и т.д. Конечно, у нового хозяина беглый холоп мог найти менее жесткую систему зависимости. В частности, он мог стать 'добровольным холопом', т.е. работать у своих хозяев без оформления через документ, в качестве вольного слуги. Беглый человек мог стать какого-либо рода наймитом, то есть человеком, работающим за плату на тех или иных, более или менее выгодных для себя условиях [41]. Судя по документам, в XVII в., последнем веке русского Царства, этот слой еще существовал. Но в равной мере беглый холоп мог ухудшить свое положение: новый хозяин, как правило, стремился взять от него кабальную запись. И если холоп бежал от хозяина, с которым он был связан лишь принципом старины, это было очевидным ухудшением статуса.
Сопас - очень своеобразная (и имевшая довольно краткое историческое существование) примета времени, отделившего русский мир, представляющий собой совокупность однотипных микросоциумов, микрокосмов власти, и систему, где эти микросоциумы уже очевидным образом встроены в стратифицированное при помощи достаточно жестких технологий макропространство. В этом смысле феномен сопаса весьма интересен для анализа и понимания российского пространства власти, т.е. территории, стратифицированной при помощи определенной системы властных технологий. Причем сопас - это материализация власти несколько патриархального типа, предполагающей определенный симбиоз между господином и холопом. Возможность сопаса в переходный, предымперский период российской истории как бы уравновешивает техники принудительного возврата беглых, нарастающие элементы будущей имперской техноструктуры, которая оплетает, опутывает, подчиняет себе Московскую Русь, становящуюся Российской империей.



ПРИМЕЧАНИЯ

1 Используя понятия 'технологическая структура', 'технологии власти', автор исходит из того, что власть не существует вне и помимо технологий власти; более того, эти технологии и есть власть. В этом отношении его точка зрения совпадает с позицией В.А.Подороги, справедливо подчеркивающего, что технологии власти есть механизм, приводящий в действие саму власть: власть не определяется целями, лежащими вне ее, за рамками стратегии ее самосохранения и распространения в пространстве и времени, и становится властью только благодаря использованию технологических средств, которые она сама вырабатывает.
2 Так, нет слова 'сопас' в 17-томном 'Словаре современного русского языка', в котором после 'сопа' (озерная речная рыба) сразу следует 'сопатка'.
3 См. Яковлев А. Холопство и холопы в Московском государстве XVII в. Том I. М.-Л., 1943, с.201-202. ''Кабала' - татарское слово и значит заемная расписка' (Греков Б.Д. Краткий очерк истории русского крестьянства. М., 1958, с.178).
4 См. Яковлев А. Указ. соч., с.202.
5 См. там же.
6 См. там же.
7 См. там же, с.119-120.
8 См. там же, с.171.
9 Там же, с.188.
10 Разумеется, рухлядь в данном контексте - это не старые, сломанные, вышедшие из употребления ненужные вещи (в этом значении слово используется в современном русском языке), а, скорее, некий собирательный термин для различных необходимых в хозяйстве вещей (в судебных документах, кстати, говорится о 'золотой и серебряной рухляди'. В таковом значении это слово используется и Соборном уложении 1649 г.
11 См. Яковлев А. Указ. соч., с.208.
12 Там же, с.175.
13 Там же, с.178.
14 Там же, с.157.
15 Там же, с.206.
16 Там же, с.172.
17 Там же, с.170-171.
18 Там же, с.174.
19 Там же, с.158.
20 Там же, с.323.
21 Там же, с.174.
22 В XVI в., когда практика ухода крестьянина от своего хозяина по закону об 'отказе' была легальной, подобного рода вербовщики (крестьян, не холопов, поскольку право 'отказа' на холопов не распространялась) именовались отказчиками, а сами уходящие крестьяне - отказывающимися.
23 См. Яковлев А. Указ. соч., с.35, 57-82, в особенности с.66, 68, 82.
24 См. там же, с.127. В делопроизводстве XVII в. мы встречаем еще отдельные случаи, когда принадлежность холопа тому или иному хозяину определялась посредством жеребьевки или крестного целования (см. там же, с.127 и 178).
25 Подробнее об этом см.: Королев С.А. Конфликт колонизаций. Российская власть и становление независимых социальных пространств. М., 2001.
26 Рожков Н.А. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI веке. М., 1899, с.305.
27 Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984, с.23.
28 До того время выхода, как и условиях выхода крестьян, были в разных местах не одинаковы: Юрьев день весенний, Юрьев день осенний, Николин день, Филиппов день, Рождество Христово, Спасов день, Дмитров день, Святая неделя, Семенов день, Покров и др. (см. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. М., 1946, с.640).
29 Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века, с.664.
30 А.И.Яковлев также отмечает, что указ 25/4 1597 г. 'спешит воспретить ликвидацию зависимости по служивой кабале путем уплаты долга' и разрешил перевод кабальных холопов в полные (Яковлев А. Указ. соч., с.50).
31 Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом, с.25.
32 Показательно, что в работах историков и юристов прошлого века крестьяне и холопы обычно рассматривались как два различных сословия (см., напр.: Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989, с.56).
33 См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века, с.577.
34 Подробнее см.: История крестьянства России до 1917 г. Т. 3. М., 1993, с.124-135. Сюда же: 'А от кого збежат кабалные и иные крепостные девки, и вдовы, и крестьянския дочери, и выйдут замуж Украйнных городов за служилых людей, и за тех дворовых беглых вдов и девок на тех людех, за кого они замужь выдут, имать выводу за вдову, и за девку по пятидесять рублев за человека, а за крестьянскую дочь девку, или вдову по десяти рублев' (ст. 27 гл. XX Соборного уложения 1649 г.)
35 См.: Яковлев А. Указ. соч., с.99.
36 Соловьев С.М. Сочинения в 18 кн. Кн. I. Россия с древнейших времен. Тт. 1-2. М., 1988, с.512.
37 См.: Ключевский В.О. Соч., т.2. М., 1957, с.314-326.
38 Подробнее см., напр.: История крестьянства России до 1917 г. Т. 3, с.27-29.
39 В.О.Ключевский констатирует, что впервые попытался вывести побеги из области гражданских правонарушений, преследуемых по частному почину потерпевшего, и превратить их в уголовное преступление еще указ 9 марта 1607 г. По этому указу розыск и возврат беглых крестьян независимо от исков землевладельцев возлагался на областную администрацию; в то же время указ признавал личное, а не поземельное прикрепление крестьян. Но указ этот не действовал в полной мере, поскольку, как пишет историк, 'он затягивал узел обязательных отношений крестьян к господам, когда колебались все основы государственного порядка' (Ключевский В.О. Соч., т.2, с.325).
40 Подробнее см.: История крестьянства России до 1917 г. Т. 3, с.34-36.
41 Подробнее см.: Греков Б.Д. Краткий очерк истории русского крестьянства, с.162-166. 'Проживая в новых условиях без кабалы, холоп, несмотря на положение беглого, в своем гражданском состоянии несколько выигрывает' (Яковлев А. Указ. соч., с.201).


Опубликовано в кн.::
'Человек между Царством и империей'. Сборник материалов международной конференции. Москва, 2003, с.27-46.

Международная научная конференция 'Человек между Царством и Империей: культурно-исторические реалии, идейные столкновения, рождение перспектив' проходила в Москве 14-15 ноября 2002 г.



Илл.: Аполлинарий Васнецов. Площадь Ивана Великого в Кремле. XVII век (1903).
Илл. с сайта www.picture.art-catalog.ru



















 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве