На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Похвальное слово г-ну Жириновскому
 
'Все это не повлияет на его президентство'.
Начальник охраны г-на Жириновского -
корреспондентке журнала 'Плейбой'


 
  
 

Психоанализ г-на Жириновского - дело непростое по многим причинам. Прежде всего потому, что, кажется, никто еще не занимался этим сюжетом (что странно, поскольку поведение г-на Жириновского буквально провоцирует подобные изыскания). Кроме того, чрезвычайно сложно избежать иронической и даже чуть ернической интонации, в которой сам собой пишется любой текст, касающийся г-на Жириновского; я надеюсь, что читатель будет снисходителен и простит мне отсутствие абсолютной и удручающей серьезности.
Возьмем в качестве отправной точки знаменитое интервью това... то есть господина Жириновского журналу 'Плейбой'.
Есть вещи преходящие, конъюнктурные, и есть вещи эпохальные, вроде сочинения т. Сталина 'Вопросы языкознания', трилогии т. Брежнева Л.И. 'Малая земля' - 'Возрождение' - 'Целина' или знаменитого письма Нины Андреевой в 'Советскую Россию'. Упомянутое интервью г-на Жириновского относится именно к последним, вечнозеленым творениям человеческого духа, является тем Словом, которое, единожды явив себя миру, уже одним фактом своего явления навечно отображает самое себя на фронтоне Истории самыми золотистыми буквами...
Подобные сочинения следует читать и перечитывать; и вот я бережно разворачиваю, разглаживаю ладонями пожелтевшую от времени, истрепавшуюся от прикосновения рук многих взыскующих Слова и Смысла людей газету 'Вечерняя Москва', где напечатан русскоязычный перевод вышедшего в далекой американской чужбине Текста.
На первый, поверхностный, взгляд, г-н Жириновский - один из тех замечательных и самоотверженных людей, которые, радея о всеобщем благе, решились пожертвовать частью своей драгоценной сексуальной энергии, трансформировав ее в энергию иного рода, энергию созидания и обустройства Российского Государства, а также безусловного искорения всех тех, кто это государство разваливает. Если мы назовем людей этого типа политическими сублимантами, это вероятно, будет по сути правильно; однако, в этом термине существует какая-то холодность - он не несет в себе искры той благодарности, которую, вероятно, испытывают, или способны испытывать, или, быть может, будут когда-либо испытывать народы России к такого рода политическим подвижникам.
Я полагаю, что достаточно определенно выразил свое отношение к такого рода фигурам, причем, именно на страницах журнала 'Архетип' [1]. Поэтому не буду повторяться и, сделав над собой некоторое усилие и обретя некоторую серьезность, попытаюсь все-таки сосредоточиться на его знаменитом интервью [2].
Итак, г-на Жириновского спрашивают:

'Вы до сих пор любите свою жену?'

А он достаточно откровенно отвечает:

'Хм, я что-то чувствую к ней,конечно. Но мои чувства и энергия ушли в социальные проблемы... Это плохо. Личная жизнь должна быть приоритетной'.

Это ответ типичного сублимированного политика; более того, это ответ революционера.
Вместе с тем, г-н Жириновский, в отличие, скажем, от некоторых героев А.Платонова и М.Шолохова, все же признает некоторое значение личной жизни:

'Некоторые связи между мужчинами и женщинами необходимы'.

Однако манифестировав свою сублимантность, г-н Жириновский как бы делает попытку преодолеть ее и продемонстрировать свою сексуальность. Так, он требует, чтобы журналистка из 'Плейбоя' Джениффер и переводчица Маша пришли к нему 'topless' - с открытой грудью. Дамы - игнорируют - тогда г-н Жириновский обижается и заявляет, что он беседует с ними в последний раз.
Затем он уделяет внимание двадцатилетней переводчице.

'Я чувствую, что она девственница. Она нравится мне больше, чем вы, Джениффер. Я не видел такой чистой девушки уже долго. Это тот стиль, который я люблю. Для большего контакта, для большего желания мне придется погладить ее рукой, поласкать, поцеловать ее. А затем вы, Джениффер, можете написать, что я бабник, затем вы отметите в своей статье, что все кончилось групповым сексом. Смотрите, он сексуальный маньяк!'

Г-н Жириновский говорит, девушка Маша, естественно, переводит, а Джениффер слушает и записывает... Кстати, хотя Джениффер и не двадцать лет, она также молода и красива...

'...Если бы мне было около 40, я бы уже вступил в интимную связь с вашей переводчицей. Но в моем возрасте я не делаю такого...'

Натурально, Джениффер записывает, Маша переводит.
Но некая логика лицедейства требует чего-то большего, чем слова, требует если не действий, то разговоров по поводу действий или даже имитации действия.
Тут очень кстати начинается дождь. Г-н Жириновский указывает в сторону иллюминатора и говорит:

'Когда идет дождь, хорошо заниматься любовью. Покой, тепло, не думаешь ни о чем. Такая успокоительная погода. Вы, Джениффер,хотели бы заняться любовью в такую погоду? Прямо сейчас, с нами четверыми, включая моих телохранителей?'

Джениффер, кажется, хочет не очень, тем более, что она при исполнении, но у нее хватает профессионального любопытства спросить:

'Вы когда- нибудь занимались этим прежде - с четверыми?' (здесь я ощущаю некую шероховатость в переводе, ну да Бог с ней).

И г-н Жириновский, воспитанный в коллективистском советском духе, отвечает:

'Это прекрасно, когда это делается группой'

Да, - г-н Жириновский проявляет некоторую настойчивость, приглашая сделать это именно группой и привлечь к этому мероприятию девушку Машу и своих охранников.
Он спрашивает Джениффер:

'Когда мы начнем?'

Та как будто пытается отшутиться:

'После интервью'.

Но г-н Жириновский полагает целесообразным заняться этим вместо интервью или, возможно, параллельно с интервью, ибо

'...после интервью все будут очень усталые'.

Впрочем, г-н Жириновский уже устал.

'Джениффер, достаточно! - восклицает он. - Вы изнасиловали меня. Двое молодых мужчин сидят здесь (речь идет об охранниках. - С.К.) Они не в состоянии заниматься ничем, кроме секса, ничем больше. Их головы не работают... Идет дождь, и вы видите, как это прекрасно. А я буду вместе с Машей'.

Дамы не хотят. Они говорят 'нет', и хотя г-н Жириновский только что уверял их, что, когда женщина говорит 'нет', это означает 'да', дело не выгорает. Джениффер не в восторге от предлагаемого контакта с двумя охранниками, а Маша бестактно вмешивается в разговор взрослых и спрашивает, не хотят ли узнать и ее мнение...
Казалось бы, подобная бестактность по отношению к известнейшему политику, лидеру партии, одержавшей победу на парламентских выборах, должна вызвать резкую реакцию последнего, но г-н Жириновский снисходителен:

'Я сказал заранее, что если вам это не понравится, я не буду упорствовать, потому что я добрый малый'

Далее добрый малый ведет компанию в свою личную каюту...
...Тут надо вспомнить то, что князь В.Ф.Одоевский говорил о приятной возможности разрезать повествование в кульминационной точке сюжета предисловием (и тем самым поставить читателя на колени и заставить его предисловие прочитать). Не буду цитировать Одоевского - желающие могут найти это место в 'Княжне Мими'.
Избранный мною жанр не оставляет возможности порезвиться с предисловием; так что заменим его небольшим отступлением.


Отступление первое.
ВНИЗ ПО ВОЛГЕ-РЕКЕ

Итак, компания удаляется в каюту, следовательно, дело происходит на пароходе.
Действительно, пароход, зафрахтованный либерально-демократической партией, плывет вниз по Волге. Как говорят соотечественники Джениффер, down by the riverside.
Дело происходит летом 1994 года.
Что бы понять глобальный контекст инсекстервью г-на Жириновского, следует уяснить себе, что означает пароход, спускающийся вниз по Волге и имеющий на борту неких политических фигурантов.
Исторически так сложилось, что российское пространство власти вбирает в себя множество микрокосмов власти, так или иначе привязанных к 'центру' и без него не жизнеспособных. (Философ Валерий Подорога прекрасно показал действие подобной геополитической структуры в условиях тоталитарного общества: все 'великие стройки коммунизма' и, главное, архипелаг ГУЛАГ были результатом реанимации специфической россиской модели колонизации территории и организации пространства власти через-центр).
В заштатных русских городках на каждом шагу слышалось: Петербург, Петербург... Или: 'В Москву! В Москву!' Присутствие столицы, Центра Вселенной, ощущается ежеминутно в любой точке российского пространства власти; это центр, выведенный за скобки бытия, но влияющий на него постоянно...
Кстати, Ленин, с которым, как полагает г-н Жириновский, у него немало общего (очевидно, прежде всего масштаб исторических деяний), был прекрасным геополитиком-практиком; интуитивно он чувствовал, что и в Российской империи, и будущем государстве диктатуры пролетариата внутренняя структура пространства гораздо важнее, чем 'внешняя' геополитика: границы и взаимоотношения с соседями. Взять власть в Петрограде, в столице - значило для него взять власть как таковую, ибо за столицей неизбежно последует вся страна. В то же время такие вещи, как утрата затопленного черноморского флота или потеря огромных территорий в результате Брестского мира были для него тяжким, но в принципе переживаемым ударом - и время показало, что в этом смысле он был прав.
По иному обстояло дело, скажем, в Америке, где не было феодализма и не было 'центра'. Колонизуемое пространство было организовано как сообщество земель (штатов) - то, что многие философы и политологи, утомленные коллизиями в недавно еще автономных, а ныне суверенных национальных республиках, призывают как-нибудь учинить и в России. Совсем другая геополитическая карта...
Российское пространство организовано таким образом, что прямая, соединяющая две точки на геополитической карте России, пересекает пространство, организованное через-центр, в виде звезды, и все сколько-нибудь значимые точки в этом пространстве организуют окружающее их локальное пространство также в виде звезды, становясь, таким образом, второстепенными центрами в стянутом центростремительными силами пространстве власти.
В подобной геополитической структуре линия, соединяющая центр с любой точкой в пространстве власти, всегда должна быть прямой; однако эта прямая видоизменяется, отражая особенности естественной геополитики - расположение рек, горных хребтов, контур береговой линии и т. д.; поэтому в реальности центр и разбросанные по периферии точки соединяет ломаная линия, лишь тяготеющая к прямой.
Кстати, Жириновский если не отец русской демократии, то, во всяком случае, крестный отец российской геополитики. Вспомните, как в ходе своей блистательной предвыборной кампании 1993 года он пророчествовал, что народы, населяющие земли за Кавказским хребтом, перегрызутся, если их предоставить своей собственной судьбе, и потом придут к России к поклоном и покорнейшей просьбой присоединить их к себе назад. Пророчество это, исходившее исключительно из геополитических оснований, в значительной степени (а именно в первой части) сбылось... Что касается второй части, то и она сбылась, но в своеобразной форме: мы пришли на Кавказ с покорнейшей просьбой присоединиться к нам назад...
Итак, российская геополитика - это результат наложения структуры властного пространства на естественную геополитическую карту, где есть место морям и океанам, рекам и озерам, и наконец, границам и сопредельным государствам. И векторы естественной геополитики как бы прорезают и вносят некое разнообразие в геометрию суперцентрализованного, линейного пространства власти.
И тогда такие геополитические реальности, как горные хребты, моря или крупные реки становятся на место силовых векторов власти, как бы замещают их.
Механизм взаимодействия центр - периферия в пространстве власти, организованном через-центр и в то же время прорезанном естественными геополитическими разграничителями, любопытным образом отразился, скажем, в знаменитом романе И.Ильфа и Е.Петрова 'Двенадцать стульев'.
Пароход 'Скрябин', принявший на свой борт Остапа Бендера и Кису Воробьянинова, движется вниз по Волге, в сторону Сталинграда и Астрахани. На борту его - тиражная комиссия, пропангадирующая идею государственного займа. Такого рода 'государственный', официальный пароход - своего рода символ, метафора власти, почти как бронепозд предреввоенсовета Троцкого (см., кстати, известный текст А.Платонова). Заем - это, в таком случае, метафора взаимоотношений народа и власти: власть не может существовать, не возобновляя свои ресурсы за счет народа и не истощая ресурсы этого народа, ресурсы материальные, духовные, физические, экономические, природные...
Пароход, плывущий по реке по направлению от центра на периферию, - это образ власти, вынужденной, чтобы сохранить свое присутствие на территории, каждый раз завоевывать ее заново, заново маркировать ее; остановки парохода для проведения тиражей - как раз и есть форма такой маркировки пространства.
Ибо, как понял еще Ф.Ницше, всякая власть есть власть лишь постольку и до тех пор, пока она 'больше-власть', возрастающая власть; она способна держаться в самой себе, то есть в своем существе, только превосходя и превышая самое себя, овладевая всякой достигнутой ступенью власти; коль скоро власть останавливается на какой-то достигнутой ею ступени, она уже становится немощью власти, деградирует, распадается...[3]
Повторное завоевание пространства может осуществляться властью в различных формах: насильственная каторжная колонизация, идущая волнами от центра к периферии; масовый, едва ли не стохастический террор, как при Сталине; покорение вырвавшейся из-под контроля революционно-анархической стихии железной волей власти, как было при подавлении кронштадтского восстания 1921 года; наконец, движение парохода 'Скрябин' с тиражной комиссией государственного займа на борту...
Не знаю, насколько Ильф и Петров сознавали ценность и типичность описанного ими механизма действия власти, но в 'Золотом теленке' они практически воспроизводят ситуацию '12 стульев': автопробег, в котором участвует автомобиль 'Антилопа-Гну', самонадеянно относимый его водителем к марке 'Лорен-дитрих', есть абсолютный аналог перемещения парохода 'Скрябин' - та же реконкиста уже когда-то освоенного властного пространства.
С другой стороны, когда мы узнаем, что Александр Иванович Корейко скрылся от великого комбинатора в северном укладочном городке на трассе Турксиба, мы, независимо от того, сознаем мы это или нет, входим в ситуацию колонизации новых территорий и обращения их в пространство власти - но эта колонизация полностью воспроизводит механизмы колонизации российского пространства, отработанные в имперской России. Острог - городище - 'укладочный гододок'... Чуть позже укладочные городки сменятся лагерями, образующими 'архипелаг ГУЛАГ', еще позже - произойдет возврат к модели 20-х годов: целина, Братская ГЭС, БАМ...
Несколько иная ситуация, являющаяся как бы продолжением ситуации 'Скрябина' - автопробега - укладочного городка на Турксибе отразилась в знаменитом фильме Георгия Александрова "Волга-Волга", снятом в 1938 году.
Здесь Река ведет не из центра на украйны России, а из провинции - в столицу, в Москву.
Причем, в этой ситуации даже не имеет значения, куда течет река - движение вод как бы изменяется в зависимости от прихоти всесильного центра. Но движение по вектору с периферии к центру является ни чем иным, как реакцией на импульс власти, идущий на периферию из центра. В фильме 'Волга-Волга' это телеграмма: 'Вызываем в Москву...' Все последующее движение - следствие этого импульса.
Заметим в скобках, что аналогичным образом функционирует пространство в другом знаменитом советском фильме, 'Свинарка и пастух': Москва, сельскохозяйственная выставка, - периферия, причем раздваивающаяся, русская и кавказская, - и снова Москва, снова выставка...
Таким образом, люди на пароходе, идущем вниз по Волге, имитируют стандартные действия власти. И не столь важно, что пассажиры кают первого класса закончили не ВХУТЕМАС, а Институт стран Азии и Африки, и лозунги их не прежние, оптимистические:

'Все - на тираж! Каждый трудящийся должен иметь в кармане облигацию государственного займа',

а, скажем:

'Россия в границах прежнего Советского Союза'.

Но ретрансляция текстов власти с некоего объекта, который движется из центра к периферии государства и олицетворяет собой власть как таковую, - столь же неизбежная черта этого пространства, как и лающие в деревнях собаки.
Таким образом, выплески либидозной энергии г-на Жириновского происходят на фоне движения вдоль явственно видимых властных векторов. Вероятно, одним из мотивов, осознанных или неосознанных, путешествия вниз по Волге либерально-демократичского корабля и было стремление воспроизвести одну из траекторий власти и один из способов завоевания властью пространства - но в реальности этот корабль и капитан его политической команды оказались в состоянии лишь имитировать некие действия власти.
Более того, ситуация приобретает почти фарсовый характер: одновременно с пароходом г-на Жириновского вниз по Волге идет президентская яхта 'Россия' - и г-на Жириновского задерживают, кажется, в Нижнем Новгороде. Это - крушение, но не выстроенного в Австрии четырехпалубного парохода 'Александр Пушкин', а некоего политического корабля, вдруг оказавшегося 'Антилопой-Гну'...
Нас, правда, интересует не политические импликации данной амбициозной акции, а лежащий в ее основе механизм идентификации. Подобного рода механизмы были в свое время обнаружены и проанализированы Фрейдом, который рассматривал идентификацию как попытку ребенка (или слабого, или инфантильного индивида) перенять силу отца, матери или некоего лидера и таким образом уменьшить чувство страха перед реальностью [4].
Отношениям ребенка к отцу присуща, по Фрейду, своеобразная амбивалентность; в известном смысле идентификация представляет собой обратный комплексу кастрации и в то же время дополнительный по отношению к нему механизм.
Первым страхоубежищем для ребенка становится мать, затем она вытесняется в этой функции более сильным отцом.

'Когда взрослеющий человек замечает, что ему суждено навсегда остаться ребенком, что он никогда не перестанет нуждаться в защите от мощных чуждых сил, он наделяет эти последние чертами отцовского образа, создает себе богов, которых боится, которых пытается склонить на свою сторону и которым тем не менее вручает себя как защитникам. Таким образом, мотив тоски по отцу идентичен потребности в защите от последствий человеческой немощи...' [5]

Иными словами,

'... беспомощность ребенка имеет продолжение в беспомощности взрослого' [6].

Механизм идентификации, отождествления себя с неким признанным образцом, проявляется в поведении г-на Жириновского весьма ярко. Демонстративное уважение к фигуре президента (при размашистой и бесшабашной оценке деятельности всех прочих политиков); имитация некоторых черт поведения президента; стремление соотнести себя с крупными историческими фигурами и обрести уверенность в отблесках их посмертной славы ('существует историческая параллель между Лениным и мною'). Что касается механизма идентификации с существующими механизмами власти, то идущий вниз по Волге пароход - далеко не единственный пример. Например, те, кто держал в руках газету 'Правда Жириновского', могли убедиться, что это издание пытается калькировать некие образы власти, в частности, традиционные визуальные образы текстов власти, и даже название газеты набрано до боли знакомым и как бы восходящим к памятному 1912 году шрифтом.
Но невидимые технологические структуры власти, технологии власти, - это те же жестокие и непредсказуемые боги, перед которыми зараженный ребяческой беспомощностью индивид (и не только он) испытывает чувство страха, неполноценности, вины и которых пытается склонить на свою сторону.
Предоставлю читателю судить о том, насколько механизм идентификации себя с близкой и родной нам всем отеческой властью (которая отнюдь не перестала быть отеческой и после августа 1991 года) позволил г-ну Жириновскому и его верным матросам вжиться в ситуацию людей-у-власти, умилостивить грозных московских богов - и насколько он заставил нас, тех-кто-под-властью, поверить в то, что подобные люди когда-нибудь могут оказаться у руля этой, некогда великой и, возможно, великой до сих пор, страны, - а также в какой мере он помог проявить фарсовую природу ситуации, присущую ей почти водевильную пародийность. Пафос и драматизм, которых ищут политические фигуранты и видимость которых они всеми доступными им средствами пытаются создать, обрачиваются комикой; подобную ситуацию, на примере наших первых съездов народных депутатов, в свое время очень точно проанализировал В.А.Подорога [7].
Что же касается модели сексуального поведения, адекватной данным обстоятельствам, то здесь объект идентификации установить не так просто. Возможно даже, что таковым образцом является император Нерон. Так или иначе эта модель в предлагаемых обстоятельствах неизбежно воспринимается в качестве метафоры будущих взаимоотношений власти in potentia с обществом, которым она, эта власть, собирается овладеть... ***



... А наши политические пастыри между тем уже в каюте. Казалось бы, цель близка... но дамы уклоняются. Г-н Жириновский в отчаянии:

'Но если ничего не произойдет, что мне остается? Задохнуться от спермы?'

Даже это не трогает жестокое сердце американки и находящейся под ее космополитическим влиянием Маши. Более того, девушки собираются малодушно ретироваться:

'Возможно, нам следует закончить разговор завтра?'

Г-н Жириновский вспыхивает:

'Завтра мы ничего не закончим. Завтра в восемь утра в Балакове вы оставите наш корабль и возьмете карту, где найдете ухабистую дорогу - 150 километров. Через неделю вы попадете в Саратов. На вашем пути вы подвергнетесь нападению бандитов. Они изнасилуют вас. Вы попадете в Саратов с большими усилиями, без денег. Они унесут ваши кассеты с записями. Здесь бандиты везде на дорогах'.

Прекрасно! 'Мы в восхищении', как выражался классик. Все сделанное, конечно, следовало бы сделать. Действительно, откуда-то, из цивилизованной страны, где изобрели стриптиз и эротические журналы, в нашу дикую глушь приезжает дамочка и думает разговорами на интимные темы ввести нас в краску. Она будет нас распрашивать, а мы будем краснеть, как подростки в период полового созревания, маяться, мяться и, преодолевая ханжескую стыдливость, наследие лицемерного коммунистического режима, ежесекундно ощущая недостаток сексуального образования, выдавливать из себя по капле сведения о своей убогой интимной жизни. Кроме того, журнал - богатенький, а скаредная американка плывет на пароходе бесплатно, да еще вдвоем с переводчицей. Совсем, как Остап Бендер и Киса Воробьянинов. Все это, естественно, раздражает. Они вообще прижимистые и практические люди, эти американцы. У них лишнего доллара не выпросишь. И что же делать? Да ясно что! Напугать ее, родимую, до полусмерти, до обморока, пусть думает, что ее сейчас же, здесь же, в каюте, охранники, переводчики, охраняемые, команда славного корабля... Пусть думает, голубиная душа, что с риском для своей женственности исполняет в экстремальных условиях нелегкий журналистский долг...
Короче, пугнуть ее, чтобы неповадно было! Именно ее, полпреда западной секс-индустрии; это даже остроумно - а пугать корреспондентку 'Нью-Йорк таймс' или 'Экономиста' совсем даже неинтересно...
И сделано. Как сказано у того же классика, свиснуто, и довольно прилично свиснуто.
И вот на наших глазах происходит примечательная метаморфоза: в журналистке из эротического журнала под действием мужского напора г-на Жириновского просыпается весьма осторожная и практическая, едва ли не фундаменталистская натура, воспитанная на принципах протестантской этики...
А г-н Жириновский между тем фонтанирует сексуальной энергией... Но не есть ли это роль, написанная, отрепетированная и сыгранная не лишенным способностей актером? А на деле - сублимированным политиком, лишь напялившим на себя маску неронообразного сексуального монстра? Или мы здесь сталкиваемся с некоей личностной органикой? С человеком, который ведет себя столь же непосредственно и столь же мало задумываясь над последствиями, сколь мало размышляет на отвлеченные темы растущая на газоне трава? Или бегающие возле московских жирных помоек беспризорные собачки? Или резвящиеся в зелени острова Таити аборигены обоего пола?
Действительно, следует признать - г-н Жириновский органичен, как ребенок. Импульс немедленно порождает реакцию.
Хочется кричать - кричи.
Хочется бежать - беги, к трибуне или с трибуны, прокладывая себе дорогу массой собственного тела, а порой и локтями...
Хочется плясать - вот они, цыганки и вообще - податливые дамы для состоятельных господ...
Хочется сбросить напряжение и расслабиться - проговори что-нибудь не очень непристойное или схвати кого-нибудь за горло и обозначь сладостный процесс удушения, вообрази себя Джеком-потрошителем. Это возбуждает и поднимает тонус. Лучше иметь дело с женщиной - это особенно стимулирует (читайте маркиза де Сада).
Итак, детская непосредственность и спонтанность. Инфантилизм во всех смыслах этого роскошного слова. Абсолютная органика. Со столь поразительной органикой сталкиваешься у людей зрелых и поживших не столь уж и часто. Марлон Брандо был удивительно органичным актером; более того, он, очевидно, считал, что настолько органичен и значителен, что ему достаточно сыграть самого себя, убежденного в том, что ему достаточно сыграть самого себя. Но даже ему порой не хватало органики, и собственного неприукрашенного 'я' оказывалось недостаточно для большой и сложной роли (как это произошло в 'Последнем танго в Париже' Б.Бертолуччи). А у г-на Жириновского этих проблем нет и, вероятно, никогда не будет.
Ребенок способен плюнуть вслед сверстнику, который (которая) его отверг (отвергла). Но плевок в спину уходящему прекрасно получается и у и г-на Жириновского:

'Я забуду вас двумя минутами после того, как вашей ноги не будет на судне...'

- говорит он сидящим с ним в каюте дамам. Но надежда умирает последней:

'...если вы не доставите мне удовольствие здесь...'

Но дамы распахивают дверь каюты и вырываются на свежий воздух. Для них путешествие окончено. Они прощаются с г-ном Жириновским. Они будут помнить его долго, очень долго, возможно, всегда.


Отступление второе.
СТИРАНИЕ ИМЕНИ

Г-н Жириновский вырос в советском обществе, под присмотром довольно жесткой власти, и у него советская биография со всеми вытекающими последствиями. Хотя в каждом индивидуальном случае последствия эти различные. Говоря о биографии г-на Жириновского, следует сказать прежде всего о факте стирания имени и далеко идущих последствиях этой процедуры.
Было бы странно, если бы власть, не гарантируя человеку никаких прав, даже права на физическое существование, гарантировала ему сохранение имени. Ведь на протяжении столетий стирание имени было излюбленной технологией власти.
Еще в XVI веке Иван Грозный заставлял глав знатных боярских родов принимать постриг, и если у них не было детей мужского пола, то имя их стиралось, хотя род мог продолжаться за счет вышедших замуж дочерей. Борис Годунов, по сравнению с Грозным куда более изощренный и гибкий политик, тем не менее, по свидетельству Карамзина, запретил жениться князьям Мстиславскому и Василию Шуйскому.
Уже в близком к нам XIX веке, а именно в 1842 г. женатым декабристам, сосланным после неудачного восстания 1825 года, было предложено отправить своих детей, рожденных в Сибири, в разные учебные заведения России со всеми правами прежнего звания их родителей, но с одним условием: изменить их фамилии. Почти все декабристы (за исключением одного) отказались от этого предложения. Однако правительство проявило настойчивость и, после смерти некоторых отвергнувших это предложение декабристов, все же возвратило их детей в Россию и поместило их, с переменой фамилии, в разные учебные заведения [8].
Таким образом, и в одной и в другой ситуации имя стиралось, а его носители продолжали существование; но существование под другим именем - это уже другое существование, и это понимали и Иван IV, и Николай I, понимали и те, против кого технологии стирания имени были направлены...
В российской истории многократно возникает ситуация тела без имени и/или имени без тела; какие-то исторические фигуры, существуя, не существуют, другие обретают законное право на существование, оставаясь совершенно призрачными.
Вспомним самозванчество как феномен если не чисто русский, то очень характерный для России. Кажется, Н.Эйдельман заметил, что, в силу особенностей взаимоотношений церкви и государства, в России конфликт между ними развивался не в форме ереси, а в форме самозванчества. Лжедмитрий I и Лжедмитрий II, 'государь-император Петр III', воплотившийся в фигуре удалого казака Емельяна Пугачева, княжна Тараканова...
Напротив, некоторые весьма видные фигуры появились на свет - но как бы не существовали. Малолетний император Иван Антонович, во младенчестве попавший в Шлиссельбург и там же через многие годы окончивший свои скорбные дни, именовался в государственной переписке 'известная персона'. Когда в семье сосланного в Холмогоры после воцарения Елизаветы Петровны принца Антона Брауншвейгского родился ребенок (мать его умерла при родах), то из Петербурга пришел приказ: отцу предписывалось никому не сообщать о рождении сына - Екатерина не хотела, чтобы появились лишние претенденты на российский престол.
Более того - после этой попытки создать тело не существующее у 'веселой бабушки' Екатерины II, возникла мысль: а нельзя ли создать тело, себя не сознающее; в Холмогоры был послан секретный запрос: 'знают ли молодые принцы, кто они таковы и каким образом о себе рассуждают?' И ответ пришел неутешительный: да, знают. И пришлось отказаться от надежды вылепить тело, себя не сознающее, а сознающее себя тело, носящее имя, с которым в России можно взойти на трон, может существовать, только будучи локализованным во времени, пространстве и ограниченным в свободе передвижения и сношениях с внешним миром, то есть содержаться в заключении такого рода, которое предполагает полную изоляцию от внешнего мира, небытие, забвение.
Декабристы находились внутри формирующегося пространства Сибирь/Сахалин/ГУЛАГ; однако у них была надежда рано или поздно вырваться из этого пространства - да и само это пространство еще не закончило свое оформление.
К концу XIX века ситуация меняется; власть уже не просто отнимает имя у человека, помещенного в специфическое пространство - она порой ставит человека в такие условия, когда имя становится человеку не нужным.
А.П.Чехов, 'Остров Сахалин'. Семидесятилетний каторжный, работавший на паромной переправе через реку Дуйку, проживший на Сахалине 22 года, отказывается назвать писателю свое имя.

'- Зачем же ты теперь скрываешь свое настоящее имя? Какая надобность?
- Летось я сказывал чиновнику свое имя.
- И что же?
- Да ничего. Чиновник говорит: 'Пока справки делать будем, ты помрешь. Живи и так. На что тебе?' Это правда, без ошибки... Все равно жить недолго. А все-таки, господин хороший, родные узнали бы, где я.
- Как тебя зовут?
- Мое здешнее имя Игнатьев Василий, ваше высокоблагородие.
- А настоящее?
Красивый (Чехов пишет, что это был красивый человек. - С.К.) подумал и сказал:
- Никита Трофимов. Я Скопинского уезда, Рязанской губернии' [9].

В знаменитом рассказе Юрия Тынянова 'Подпоручик Киже' из-за ошибки писаря поручик Синюхаев, значившийся сразу после умершего майора Соколова, также был написан умершим, и одноврменно, на стыке слова подпоручик и усилительной частицы же, появляется новая фигура, подпоручик Киже.
Некое несуществующее в природе тело, обретя наименование, начинает существовать так, как будто оно существовало всегда; реально существующий, во плоти и крови, поручик Синюхаев, лишившись имени как бы перестает существовать вовсе.
Ошибка поправима, но события разворачиваются в атмосфере жуткого страха перед властью, сознаться в ошибке невозможно и страшно, с каждым витком сюжета все невозможнее и страшнее.
Причем, стирание имени сопровождается возникновением не только нового имени, но и новой фигуры; человек, подвергшийся в силу тех или иных обстоятельств процедуре стирания имени, вынужден соответствовать новому своему наименованию. Но одновременно стирание имени - сильнейшая душевная травма: поэт Афанасий Фет вспоминает, каким потрясением было для него, четырнадцатилетнего подростка, приказание именоваться впредь не Шеншиным, а Фетом [10].
Итак, власть способна отделить тело от имени.
Новое имя, в свою очередь, отделяет старое тело от его прежней человеческой сущности и порождает новую сущность, соответствующую новому имени.
Страх порождает мифические фигуры; более того, страх (или след пережитого страха) заставляет добровольно отказываться от имени. В стирании имени просматривается неумолимая воля власти; но есть в этом акте и момент сознательной мотивации конкретной личности. Многие и многие в этой стране меняли имя, стирали свое имя, полученное при рождении, ускользая от власти или растворяя себя в ней.
Соответственно, нерусские, воспринимаемые властью с недоверием и подозрительностью имена, трансформировались в новые имена, новые для конкретного индивида - но в целом обычные и даже банальные, от Иванова до Жириновского. А носители этих последних обычных русских имен, Ивановы, Ведерниковы, Собакины и т. д., стновились носителями имен-символов, типа Розы Люксембург, Фердинанда Лассаля, Льва Бронштейна - или Турбины, Индустрии, Кармии, Вилена, Вилорика...
Любопытно, но аналогично и происхождение имен вождей Октябрьского переворота: вспомним столь уважаемого г-ном Жириновским Ленина, Сталина, Троцкого, Зиновьева... Все они тоже когда-то ускользали, сбрасывая имя, как змея сбрасывает кожу...
Но ускользнуть от власти, переместившись из пространства власти в какую-то иную реальность, невозможно; возможно лишь исчезнуть, растворившись в массе других людей.
Обретая новое, обычное, не режущее власти глаз своим написанием и слух своим звучанием, индивид как бы растворяется в массе и становится неотличимым от нее, словом, становится одинаковым.
Это только издали кажется, что Вилорик Тугоухов - это экзотика и проявления принципа разнообразия в живой природе; на самом деле он, как и тысячи других людей, в сущности принял одно условное имя, что-то вроде Партий Пролетариатович Коммунистов-Вэкапэбов.
Такого рода новое имя означает для индивида утрату своего 'Я' и растворение в коллективном политическом теле с последующим существованием внутри этого коллективного тела. Что же касается бесталанного поручика Синюхаева, то у него нет возможности влиться в коллективное тело, и утрата имени может означать для него только гражданскую, а затем, вероятно, и физическую смерть...
Вынужденное обстоятельствами стирание имени и пережитое вследствие этого унижение неизбежно порождает комплексы - и отмеченное еще Фрейдом стремление преодолеть эти комплексы при помощи не совсем стандартной модели поведения, заставляет индивида несколько назойливо демонстрировать свою полноценность и незакомплексованность. Все это отчетливо видно на примере жизни и деятельности г-на Жириновского, выступающего в качестве одного из фигурантов на российской политической сцене. ***



Я умышленно нигде не касаюсь политических взглядов г-на Жириновского, и не только потому, что у него нет никаких взглядов, что дает ему неограниченную свободу политического маневра; но даже если бы они, эти взгляды, и были, то все рано пришлось бы констатировать, что факт наличия этих взглядов и их характер к рассматриваемой нами теме не имеет бы ни малейшего отношения.
Эту оговорку следует сделать, потому что следующее событие произошло на политической сцене в прямом и переносном смысле - и тем не менее оно, как я полагаю, не несет в себе никакой политической нагрузки.
В сентябре 1995 года в нашей государственной Думе случилось нечто такое, к чему даже мы, ко всему привыкшие, и много чудного повидавшие за последние годы, не были готовы: со священника сорвали крест и пытались его же этим крестом прибить, а в случившейся вслед за этим свалке слегка придушили женщину-депутата. Чья-то крепкая мужская рука весьма сноровисто ухватила женщину за горло, неуловимым движением содрала с нее очки и едва не стянула платье...
При этом, по свидетельству очевидцев, выкрикиваемы были примечательные слова: 'Бей ее, суку!', 'Души ее, Коля!', 'Рви ему рясу!' и т. д.


Отступление третье.
'...И БЕЗ ВСЯКОГО ПОВОДА НАЛЕТАЮТ ДРАТЬСЯ...'

Из заявления начальнику <...> отделения милиции г. Москвы от М-ой А.Я., проживающей <...>:

'Прошу Вас принять меры к соседу по кв[артире] Г-ву Х., который 11 декабря в 8.40 принял (так в тексте. - С.К.) физическую силу и хотел меня задушить, на мои замечания о несоблюдении правил социалистического общежития, которые я сказала в спокойной и вежливой форме, он стал кричать удушу и выброшу с 4-го этажа. У меня кровь горячая я все могу сделать, пусть отсижу срок, и ранее были угрозы...
11 декабря 1986 года'


Из заявления начальнику <...> отделения милиции г. Москвы от Пр-ной М.Ф., проживающей <...>:

'Я, т.е. Пр-на М.Ф., неоднократно писала Вам о том, что Мак-вы, Л. и Н., систематически хулиганят и безо всякого повода налетают драться. Повторяю, с 1978 года Мак-вы не соблюдают правила общежития. На мои замечания отвечали гадостями, обзывают нецензурной бранью и заявили, что создадут мне такие условия жизни, что я подохну, и пригрозили, что меня все равно убьют, где бы я ни была, везде меня найдут. Да, они меня найдут, так как списали все данные с моего паспорта. Помыться и покупаться не могу. Мак-ва выключает свет в ванной и запирает моего ребенка в ванной комнате. Готовлю, а Мак-ва выключает плиту или же снимает с плиты, бросает мне волосы в пищу.
Мак-вы беспричинно набрасываются драться на меня. У меня было дважды, я зафиксировала побои в травмопункте ? 118 - сотрясение мозга, клали меня в больницу, но у меня маленький ребенок, я вынуждена терпеть всякие невзгоды... Я вынуждена ребенка отдать в люди, а сама кое-как. 30/XII в 20 часов Мак-вы набросились на меня драться. Мак-в Н. начал меня душить, а Мак-ва Л. била меня ногами в живот и Н. бил в живот ногами.
Я обращалась в обменное бюро, но никто к нам не едет. <...> Я одна с ребенком и кроме Вас у меня никого нет. Прошу создать мне условия в жизни и с воспитанием ребенка. Прошу изолировать меня от них или их от меня. <...> С кухни взяли мою табуретку и не отдают. К телефону не подзывают. Вот уже два года не получаю писем, а их пишут мне.
Прошу принять меры, или придется воспитывать моего ребенка государству.
31/XII 1981 г.'

Предновогоднее советское письмо.
Без комментариев. ***



Но вернемся к думскому скандалу. Читатель, разумеется, помнит это удивительное событие и его действующих лиц. Да, разумеется, - там, где женщина, следует искать и г-на Жириновского.
Именно его рука змеей обвилась вокруг шеи депутата Тишковской и именно на его до боли знакомом лице, лице Цезаря и Брута, отразилось жестокое сладострастие человека, преодолевающего действие надуманных обществнных табу и обретающего свое неискаженное социальной средой, десублимированное Я...
Тут почему-то вспоминается еще один пассаж из интервью 'Плейбою'. Джениффер задает г-ну Жириновскому вопрос:

'Можете вы достигнуть того, чего хотите, словами или сила иногда необходима - в политике и в отношениях с женщинами?'
'И в том и в другом случае, - отвечает лидер ЛДПР. - 80 процентов разговоры и 20 процентов - сила. Насилие иногда требуется. Только в малых дозах, иногда...'

И вот сторонник дозированного насилия предстает перед нами в новой роли, роли душителя-потрошителя, увлеченного, но, правда, не очень умелого. Что ж, в детстве надо было смотреть шедевры соцреализма, да хотя бы 'Ленин в Октябре'. Помните? 'Да кто же так душит?! За яблочко его, за яблочко!' [11] Впрочем, если регулярно практиковаться, то успех рано или поздно придет...
Однако, разглядывая на многочисленных телеповторах лицо г-на Жириновского, следует задать себе вопрос: является ли это отчетливо выраженное сладострастие внезапным выплеском ординарной 'взрослой' сексуальности или сексуальности какого-то специфического рода? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомним еще раз д-ра Фрейда: он отмечает, что в определенный период развития индивида формируется особого рода неустойчивая организация, именуемая им (Фрейдом, не индивидом) прегенитальной. В этот период развития (который, по мысли Фрейда, должны пройти все) на первом плане находятся не генитальные влечения, а садистские и анальные. Противоположность мужского и женского здесь не играет роли; ее место занимает противоположность активного и пассивного. И то, что в проявлениях этой фазы кажется мужским, оказывается выраженным стремлением к овладению, легко переходящим в жестокость [12].
Именно такого рода импульсы и проявились, как мне кажется, во время скандала в Думе. Эту точку зрения, очевидно, подтверждает и тот факт, что, по Фрейду, на прегенитальной фазе развития весьма сильно проявляется стремление к разглядыванию [13], что весьма свойственное также и г-ну Жириновскому.
Вспомним поездку по Волге. Устав уговаривать русско-американских дам, г-н Жириновский готов удовольствоваться неким зрелищем - правда, этот спектакль предполагает участие более чем двух актеров:

'Я люблю больше смотреть... Видеть, как другие делают это. Видеть их ошибки. Плюс я лентяй. Это вдохновляет меня наблюдать за страстью молодых...'

Дня через три-четыре после того, как цепкие пальцы г-на Жириновского нащупали шею г-жи Тишковской, имела место примечательная пресс-конференция, на которой сказано было примерно следующее: даму лишь мягко отвели с сторону... Она в сущности, сама виновата... Может, у нее проблемы в личной жизни... Сидит одна среди женщин... А хочется здорового мужского коллектива... Один депутат (не было сказано, кто) установил, что означенная дама прямо балдела, когда депутаты-мужчины прикасались к определенным местам ее тела... Ну, получила женщина удовольствие... А вы изображаете дело так, будто имели место хулиганские действия... (Тут, заметим, снова появляется здоровый коллектив, заявленный во время памятного путешествия парохода 'Жириновский' по Волге-реченьке и так напугавший нашу либерально-демократическую американскую гостью...)
Очевидно, что г-н Жириновский относится к тем проницательным людям, которые понимают, что главное - крутить педали велосипеда, иначе он остановится и упадет; куда движется велосипед, в каком направлении - это уже нечто второстепенное. Поэтому не столь важно, в какой форме обозначается движение велосипеда, политическая динамика, выплески политического темперамента. Если г-н Жириновский желает приструнить рванувшегося из думской фракции куда-то вбок депутата выразительными словами: 'К ноге, собака!' - а потом, взяв его за лацканы, немного потрепать, задев, возможно, его пустой головой о стену, то это лишь одна из форм кручения педалей. Остановка смерти подобна, политической смерти, разумеется.
И чтобы велосипед не остановился, г-н Жириновский готов на самые фантастические предприятия, от визита в милый его сердцу Ирак до нежной, перемежающейся несколько вялыми поцелуями и некрутым стриптизом, встречи с итальянской порнозвездой. (После встречи Илона Сталлер объявила, что их с Жириновским разделяет пропасть, ибо Жириновский за войну, а она за мир... Ну почему, почему все они - Джениффер, Маша, Илона - такие... неблагодарные?!)
Сексуальный эпатаж и явственно выраженный эксгибиционизм г-на Жириновского, несомненно, являют собой попытку автопсихотерапии: налицо ситуация вынужденной сублимации и стремительная и чрезвычайно инфантильная по форме попытка ее преодоления.
Но это общий диагноз. И кому он был бы интересен вне неповторимой личности г-на Жириновского? Кого могли бы заинтересовать жалкие антисублимационные потуги каких-нибудь сереньких Ивановых-Петровых-Сидоровых?
Нет, Жириновский - это не профессия, это призвание. Жириновским нельзя родиться, Жириновским надо стать. И еще надо, чтобы история родной страны предоставила возможность раскрыться столь яркостной и неоординарной индивидуальности. До начала 90-х у страны не было возможности наблюдать столь примечательное самопроизвольное семя... самовыражение. И это бросает некоторую тень на эпоху заката и одряхления коммунизма в России, а также и на первые, рассветные годы перестройки, существенно обедняет их, как обедняло их отсутствие немецкого баночного пива, МММ или тампонов 'Тампекс'. Но наше яркое времечко, взыскующее ярких идей и ярких личностей, подобным недостатком не страдает и дает возможность буквально всем и каждому раскрыть свои недюжинные (или любые иные) способности и взять судьбу-злодейку за горло. Так что - время, вперед!




[1] См.: С.Королев. Сублиманты у власти: заметки о происхождении 'политической шизофрении'. - 'Архетип', 1995, ? 1.
[2] 'Вечерняя Москва', 16 февраля 1995 года (далее используется перевод интервью, сделанный собственным корреспондентом 'ВМ' в США Давидом Гаем).
[3] Такова интерпретация идей Ницше, данная Мартином Хайдеггером. См.: М.Хайдеггер. Время и бытие. М., 1993, с.65-66.
[4] Подробнее об этом см.: П.Гуревич. Самопознание. - 'Архетип', 1995, ? 1.
[5] З.Фрейд. Будущее одной иллюзии. В кн.: Сумерки богов. М., 1990, с.112-113.
[6] Там же, с.112.
[7] См.: Бессознательное власти. Беседа с В.А.Подорогой. В кн.: Бюрократия и общество. М., 1991, с.97-104.
[8] Воспоминания Н.В.Басаргина. В кн.: Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982, с.128-129.
[9] А.П.Чехов. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Т.14-15. М., 1987, с.81.
[10] А.Фет. Воспоминания. М., 1983, с.116.
[11] Не следует искать в последней фразе какого-либо намека на блок 'Яблоко'.
[12] З.Фрейд. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989, с.208.
[13] Там же.


Фото: обложка самого первого номера журнала "Архетип" (1996, ? 1).


















 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве