Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Вспоминая Бориса Билунова
 
 
  
 
Наверное, я не являюсь человеком, который знал Бориса Билунова дольше всех и ближе всех. Хотелось бы, чтобы о Борисе вспомнили разные люди, которые знали его в разные периоды его жизни и с разных сторон. Картина в этом случае получилась бы более полной и объемной. Хотя, возможно, эти скромные заметки как раз и подвигнут его друзей, как из шахматного мира, так и из университетского сообщества, вернуться к каким-то эпизодам общения с Борей, записать их и обнародовать.
Мне довелось познакомиться с Борисом осенью 1969 г., в шахматном клубе МГУ, когда, будучи студентом третьего курса, я впервые сел играть за команду истфака в командном первенстве университета.
Борис тогда был безусловным лидером команды, хотя мастером еще не был. На второй доске у нас играл также кандидат в мастера Александр Храмцов, ныне доктор политических наук, сотрудник одного из московских академических институтов. За ним, на третьей доске, - Игорь Бунин, известный ныне политический аналитик. Дальше - Логинов, если не ошибаюсь Игорь. К тому времени он уже закончил университет, и, насколько известно, на рубеже 60-70-х, уже после ввода советских войск в Чехословакию, работал в Праге корреспондентом ТАСС. Потом, в самом конце 80-х или в начале 90-х, он ненадолго приезжал в Москву, виделся с некоторыми из бывших соратников по шахматной команде, в частности, с Борисом - в эти годы Логинов, говорят, уже занимался недвижимостью в Калифорнии. Что с ним сейчас, я не знаю.
Доской ниже играл капитан нашей команды Сергей Завьялов, на него ложилась большая часть организационной работы: обзвонить всех и уговорить прийти сыграть тех, кто немыслимо занят, у кого дела, а таких, как я понимаю, всегда было большинство. Уговаривать Завьялов умел. Случались и легендарные истории, когда недостающего человека он выдергивал, например, из Исторической библиотеки, вталкивал в такси, мчался на Ленгоры и за три минуты до начала тура успевал посадить его за доску. Сейчас Сергей Михайлович - директор архива МГУ, распоряжается в шикарном новом здании архива, построенном на Воробьевых горах три-четыре года назад. Сразу за Завьяловым сидел Миша Леонов, кандидат в мастера, прекрасный блицор (это я помню по своему не самому успешному опыту). Сейчас Миша заведует кафедрой российской истории XIX века в Самарском госуниверситете, он автор ряда серьезных исторических монографий.
И только после всех названных выше товарищей располагался автор этих строк. Первоначально, правда, его посадили на последнюю, восьмую мужскую доску, но очень быстро удалось продвинуться на пару ступенек вверх. Выше хода не было, потому что на первых пяти досках, как было сказано, сидели кандидаты в мастера, а автор этих заметок в школьные годы сумел завоевать лишь первый разряд и два кандидатских балла (последний из которых - в год окончания школы, в финале юношеского первенства Москвы 1967 г.). Только потом, когда Борис Билунов отправился на год в Болгарию собирать материал для кандидатской, а капитан нашей команды уехал по распределению в родной Тамбов, организация дела ослабла, команда стала явственно разваливаться, мне удалось сдвинуться вверх и поиграть на всех без исключения досках, включая первую. И чем выше я играл, тем плачевнее становились результаты нашей команды в целом:
Справедливости ради надо сказать, что в конце 60-70-х на первой доске иногда появлялся Юрий Разуваев. Как рассказывал сам гроссмейстер, в эти годы и даже позже, когда он уже стал тренером Анатолия Карпова и заслуженным тренером СССР, играл в элитных международных турнирах, и ему, в общем, было чем заняться, ему звонил Борис, как ни в чем не бывало приглашал сыграть за факультетскую команду, и гроссмейстер, сам не ведая, почему, соглашался. Во всяком случае, время от времени. Хотя, надо сказать, что была в те годы такая практика, когда именитые лидеры команд, экономя драгоценное время и предельно уважая друг друга, договаривались по телефону о ничьей, так что физически в этом случае соприкасались игроки, начиная со второй доски. Но Борис, насколько я помню, в годы 1969-1974-й физически присутствовал на первой доске всегда, за исключением, видимо, того года, который он провел, работая над диссертацией, в Болгарии. Где он, кстати, и выполнил норму мастера, заняв какое-то очень высокое место в открытом первенстве Софии. (Недавно я заглянул в шахматную энциклопедию и обнаружил, что звание мастера Борису присвоили только в 1976 г. Это означает, что почти все годы, что мы вместе играли за команду истфака, он возглавлял ее в ранге кандидата в мастера. Это для меня стало открытием:)
Надо сказать, что в шахматном клубе МГУ я застал немало людей, с которым уже пересекался в своей короткой шахматной жизни. В конце 60-х еще играл за журфак Александр Рошаль. Он был старшим тренером сборной юношеской Москвы по шахматам, в которую я входил в 1965-1967 гг., причем как кандидат на 'мальчиковую' доску, конкурируя сначала с Олегом Файновым и Владимиром Резауским, а чуть позже - с Владимиром Козловым, Валентином Арбаковым, выдающимся, возможно, равным Талю, мастером игры блиц, и, наконец, с будущим гроссмейстером Сергеем Макарычевым. Как раз за успешное руководство этой командой Александру Рошалю присвоили - в 30 лет - звание заслуженного тренера России; кажется, в те годы он был самым молодым носителем этого почетного звания. Здесь, в шахклубе МГУ, я встретил Скворцова и Выборнова, признанных лидеров команды Стадиона юных пионеров, многие годы под руководством тренеров Виктора Львовича Хенкина, а потом Владимира Николаевича Юркова и Рудольфа Иосифовича ('Рудика') Кимельфельда боровшейся за первое место среди московских детско-юношеских шахматных школ с Дворцом пионеров. Встретил я здесь и Женю Метаковского (он учился на биофаке, изучал мушку-дрозофилу, о которой рассказывал с огромной нежностью и энтузиазмом), и Борю Райнина, тоже с СЮПа.
Кажется, чуть позже в шахклубе МГУ появились Саша Некипелов, воспитанник Рошаля по МГДП, нынешний академик и вице-президент Российской академии наук, и Сергей Макарычев. Эти ребята были на 2-3 года моложе меня, и если с Макарычевым, талант которого раскрылся очень рано (он уже в 14 лет сыграл на первой, не 'мальчиковой', доске юношеской сборной Москвы) наши шахматные дороги однажды пересеклись, и я одержал победу, которой горжусь до сих пор, то Некипелова по Дворцу пионеров помню смутно. В университетские же годы он был юным красавцем, жгучим брюнетом с идеальной, будто только что из парикмахерской, прической, что трудно себе представить, глядя на нынешнего полысевшего, весьма солидного ученого и функционера. Помню Андрея Макарова, знаменитого адвоката, ныне депутата, а тогда лидера команды юрфака, которая, скажу положа руку на сердце, была одной из слабейших в университете. Впоследствии он стал президентом шахматной федерации России и - в это почти невозможно поверить тем, кто в те годы далекие встречался с ним за доской - международным мастером. Не могу не упомянуть гроссмейстера Бориса Гулько и Сергея Долматова, который, правда, еще только носил гроссмейстерский жезл в своем ранце международного мастера. С этими шахматистами я не был знаком, но сам факт их присутствия в факультетских командах весьма показателен и говорит, может быть, не столько об уровне командных соревнований в МГУ, сколько об отношении к ним. (С Долматовым мне, кстати, довелось сыграть, когда я, не в лучшие для команды истфака времена, поднялся до второй доски - результат, впрочем, был неизбежный и закономерный:)
Наконец, одним из руководителей клуба был Иосиф Ефимович Ватников - его я помнил как главного судью первенства ЦС 'Труда' среди юношей, проходившего в Дубне в 1966 г., где мне довелось сыграть после довольно жесткого московского отбора. В Дубне был, кстати, довольно приличный состав, в котором будущий невозвращенец, один из героев межзонального турнира в Толуке 1982 г. Игорь Иванов занял лишь второе место, а будущий мастер, мой однофамилец А.Королев - поделил шестое, ниже меня...
Но вернемся к команде истфака. Результаты нашей, довольно приличной, команды не были выдающимися: в лучшие годы мы занимали 4-5 места и, кажется, лишь однажды зацепились на призовое 3-е место. Выше нас оказывались мехмат, химики, ВМК, иногда физфак и экономисты. Проблема заключалась в том, что у нас в лучшем случае, при идеальной организации, было лишь шесть человек, серьезно занимавшихся шахматами, - на восемь мужских досок. А у главных конкурентов кандидаты в мастера сидели в запасе:
Надо сказать, что Борис мог играть в шахматы с кем угодно, когда угодно, в любом состоянии и получить от этого процесса удовольствие. Помню, как-то он зашел домой к моему однокурснику Саше Позднякову, который жил на улице Строителей, недалеко от первого корпуса гуманитарных факультетов, где с осени 1971 г. располагался истфак. Саша играл неважно, на любительском уровне, во всяком случае, в 60-е годы на Стадионе юных пионеров, где я занимался шахматами, третьеразрядники играли чуть получше. Но и Сашу, когда у нас в команде был некомплект, иной раз вытягивали из общежития в шахматный клуб, тем более, всегда был шанс, что в команде противника одного человека не хватит, и можно получить дармовое очко на восьмой мужской доске: Борис честно играл с нами, со мной и с Сашей, по очереди и даже, когда мне несколько раз удалось его пробить, уступал место хозяину поля. Сидели на кухне, играли, если прекрасный сыр (хозяин дома жил рядом с магазином 'Сыр' и знал в этом продукте толк), разговаривали, шутили, словом, общались:
Позже, наверное, уже в середине - второй половине 80-х, мы сошлись с Борисом ближе, подружились, стали чаще общаться, играть блиц. Играли, правда, 'три на пять' - три минуты на партию Боре, пять - мне. Попытка сыграть на равных привела меня совсем к катастрофическому результату. А три на пять - это была сравнительно честная и справедливая игра. Все-таки мастер и перворазрядник с двумя кандидатскими баллами образца 1967 г. - это две большие разницы. Помимо всего прочего, Боря знал гораздо больше, и решение дебютных проблем забирало у меня уйму времени. Например, он прекрасно ориентировался в каких-то совершенно архаических началах, вроде Дебюта Понциани, которые профессиональные шахматисты не играли лет, пожалуй, сто, и помнил все существующие здесь тонкости и ловушки. Я вынужден был нащупывать за доской то, что он знал, видимо, с юношеских лет и наигрывал еще в Люберцах, в школьные годы. Иногда это удавалось найти, с третьей, с пятой, с седьмой попытки, иногда нет. Так что ходу к 10-12-му времечко подравнивалось, и игра продолжалась в формате 'три на три' или около того. Если мне удавалось набрать 25-30% очков, это была удача. Но поскольку мы играли оголтело, нередко больше 40 партий за один присест, до полного обалдения, во всяком случае, моего, то мне тоже удавалось что-то создать и уйти с чувством глубокого удовлетворения. Хотя справедливости ради надо сказать, что мой результат во многом зависел от доброй Бориной воли. Не то чтобы он мог где-то подыграть партнеру. Но он мог затеять игру с обоюдными шансами, а мог сыграть построже, пожестче, ограничивая противника. Например, черными в староиндийской защите, в острой игре при разносторонних рокировках, под девизом 'кто быстрее', мне удавалось время от времени пробить белых: страшный 'староиндийский' слон на g7, плюс линия b, которую удавалось вскрыть... Да и партии удавались порой яркие - где-то получалось ударить ладьей на b2, еще что-то: Но если Боря решал, что дал мне слишком разрезвиться, ставил белыми староиндийскую с короткой рокировкой и играл строго позиционно, здесь у меня никаких шансов не было.
Вообще, Борис играл в шахматы как-то удивительно неагрессивно. Говорят, человек - это стиль, а стиль игры в шахматы - это, наверное, в какой-то мере человек. Причем играл он неагрессивно там, где агрессивность вроде была заложена. Игра его была основана на каком-то очень своеобразном понимании позиции. Алгоритмы этого понимания были мне не ясны раньше и не вполне ясны по сей день. Например, он очень любил белыми вариант королевского гамбита 1. e4 e5 2. f4 ef 3. Фf3 Фh4+ 4. g3 fg 5. hg Фf6 6. Кc3. Белые играют сверхагрессивный королевский гамбит - и предлагают размен ферзей на шестом ходу, переходя сложный миттельшпиль без пешки: На собственном печальном опыте я убедился, насколько это коварная схема, и что черным здесь ох как не сладко:
Или другой своеобразный вариант: 1. d4 Kf6 2. g4?! Боря делал этот 'левый' ход, хитро смотрел на противника и произносил: 'Люберецкий гамбит!'. Далее обычно следовало: 2. : K:g4 3. e4 d5 4. e5. Белые очевидным образом некорректно жертвуют пешку. Но при автоматической шаблонной игре черные быстро попадают под атаку на королевском фланге. Так что этот самый 'люберецкий гамбит' я сам скоро взял на вооружение. Но изюминка заключается в том, что Борис мог разыграть белыми 'люберецкую' позицию очень неамбициозно, поставить какую-то совсем закрытую структуру, типа французской защиты, где о матовых атаках и речи быть не могло, а лишняя пешка у черных оставалась. И долго, спокойно, как ни в чем не бывало, маневрировать без пешки g. Я не успевал решать проблемы, флаг падал, а Боря успевал. Меня он успокаивал - мол, он-то играет не головой, а руками:
Похоже, реальный уровень игры Бориса был значительно выше, чем представления о его шахматной силе, бытовавшие даже в достаточно узком и закрытом шахматном мире. Он, если говорить современным языком, не был раскрученным шахматистом, наверное, прежде всего в силу своей неамбициозности. Один характерный случай, свидетелем которого был уже упоминавшийся Саша Поздняков. Саша специализировался на той же кафедре истории южных и западных славян истфака МГУ, которую закончил и где защищался Борис; в аспирантские годы Борис был даже оппонентом на защите Сашиного диплома. Здесь нет возможности описывать сложную ситуацию, в которой оказался мой товарищ в год окончания МГУ, скажу только, что Борис очень, очень сильно помог ему с подготовкой защиты, вплоть до того, что блистательно вычислил вопросы, которые задаст дипломнику на защите одна из самых придирчивых и амбициозных дам кафедры: Так вот, жена Бориса Римма Ивановна Билунова, международный мастер по шахматам, долгое время была старшим тренером женской сборной СССР. А сборная тех времен - это были Чибурданидзе, Александрия, Ахмыловская, Левитина, Иоселиани: Наезжая в Москву, девушки часто навещали Билуновых, а иной раз и останавливались у них на несколько дней, причем далеко не только звезды, а самые разные немосковские шахматные девушки, независимо от коэффициента Эло.
И вот в один прекрасный день у Билуновых остановилась Елена Ахмыловская. В то время она была, по иерархии, второй шахматисткой в мире. Только что она сыграла матч на первенство мира с Чибурданидзе, правда, неудачно. Короче говоря, она, шахматистка ? 2, села играть блиц с Борисом, о котором, конечно, слышала, что он - муж заслуженного тренера России Риммы Билуновой и шахматный мастер: Но мало ли в стране мастеров и мало ли с ними поиграла, порой небезуспешно, вторая в мире шахматистка? Лена проиграла одну партию, потом вторую, потому третью. Потом еще одну. Бросала растерянные взгляды на Римму - та успокаивала ее, мол, зря расстраиваешься, все нормально. И когда Ахмыловская, наконец, выиграла, она, уже не веря себе, посмотрела на Римму - а не поддался ли хозяин дома, не проявил ли излишнюю деликатность? 'Нет, - сказала Римма Ивановна, - он даже сыну никогда не поддается:'
Потом, когда мужчины остались одни, вспоминает мой однокурсник, Борис сказал ему: вон, у Лены проблемы, сама из Красноярска, живет в Пицунде, домашние обстоятельства сложные, а ты - один, у тебя комната: Устроили бы вам фиктивный брак, а Лена - человек не самый бедный, купит себе потом квартиру (по тем временам, напомню, чтобы купить кооперативную квартиру в Москве, требовалась московская прописка).
Легко могу себе представить этот разговор: Боря такие чуть авантюрные, завиральные проекты всегда излагал с особой чуть акцентированной заговорщицкой интонацией, так что было непонятно - в шутку это говорится или всерьез. Но, думаю, здесь все было серьезно, потому что Борис и Римма действительно хотели хоть как-то помочь Лене Ахмыловской, у которой тогда личная жизнь шла кувырком, и не вполне понятно было, как ей решать свои проблемы: Фиктивный брак не состоялся, не знаю даже, говорили об этом с самой гипотетической супругой или нет. Но доподлинно известно, что во время ближайшей шахматной Олимпиады, проходившей, помнится, в Салониках в 1988 г., Ахмыловская непосредственно перед очередным туром исчезла из расположения советской команды. Ситуация по тем временам ужасная, причем при любых ее причинах, от провокаций зарубежных спецслужб и внезапного несчастья до бегства из-за железного занавеса по примеру Корчного. И только через несколько часов американская команда сообщила, что у них тоже потеря - исчез один из тренеров мужской команды США, Дональдсон. Так Елена Ахмыловская решила свои личные проблемы и стала лучшей шахматисткой США:
Вообще, я думаю, что главный талант Бориса был не талант шахматный и не талант ученого, а талант человеческий. Он удивительно умел привлекать к себе людей, наверное, доброжелательностью и неподдельным к ним интересом. Обаяние у него было огромное. Хотя, когда речь идет о таких людях, никогда нельзя сказать, чем они привлекают. Это действительно дар божий, талант, а талант не всегда изъясним.
Где-то в первой половине 80-х, лет в тридцать пять, преподавателя МГУ Бориса Билунова пригласили на работу в отдел науки ЦК КПСС. По тем временам это был мощный карьерный взлет, тем более для вузовского преподавателя. Аппарат ЦК тогда процентов на 90 комплектовался из профессиональных партийных работников, в значительной степени с периферии. Интеллектуалы появлялись, но в небольшом количестве. Так вот, Борис, став сотрудником ЦК, по моим впечатлением, не изменился ни на йоту, оставшись таким же спокойным и доброжелательным, каким он был, работая в Московском университете. Причем, таким же он был и с начальством: однажды мне довелось поучаствовать в одном рабочем совещании, где было два замзава отделов ЦК, Борис, еще кто-то из аппарата и несколько сотрудников Академии наук, включая меня. Что-то такое идеологически важное мы должны были написать, записку какую-то или статью, точно не помню. И я не заметил разницы в общении Бориса с простыми смертными, вроде меня, тогда еще эмэнеса, и с начальством. Похоже, по коридорам ЦК Боря ходил точно так же, как по коридорам первого гуманитарного корпуса МГУ, спокойно и несуетливо.
В последние годы работы Бориса в ЦК, особенно в разгар горбачевской перестройки, мы виделись достаточно часто, беседовали и спорили на самые разные темы. Вернее, спорил я, а Боря с редким спокойствием объяснял свою точку зрения. Он в те годы был одним из людей, занимавшихся открытием советских архивов. Я, помнится, горячился, нападал на него, доказывал, что они что-то самое главное, самое важное, продолжают держать под спудом. Боря возражал, объяснял, рассказывал, что и сколько они уже сделали. Оказывалось, что многое из того, что считалось тайным, уже открыто - иди, читай: Думаю, нас рассудило время, и, по большому счету, прав оказался Борис: многое, очень многое из тех архивных фондов, которые тогда, в конце 80-х, были открыты при его непосредственном участии, сегодня снова оказались закрытыми для исследователей...
Запомнил я также еще одну очень неординарную ситуацию. Уже отработав несколько лет в ЦК КПСС, Боря решил сыграть в серьезном шахматном турнире. Это был отбор к зональному турниру первенства мира, если не ошибаюсь, в Подольске. Мастерское звание и рейтинг за 2400 позволяли Борису играть там. И вот, в свой отпуск сотрудника отдела науки (или, возможно, уже идеологического отдела ЦК), он отправился на турнир. Швейцарка - жестокая вещь сама по себе. А тут пять или шесть десятков агрессивных профессионалов, которые играют непрерывно и отдают шахматам все свое время, - и Борис, который почти три года не играл в турнирах, только блиц на даче и дома на кухне. Сыграл он неудачно и, думаю, ввязываясь в это предприятие, не мог не понимать, что шансов выступить достойно у него практически нет. Но, думаю, не в этом суть. Наверное, мало кто вообще рискнул бы в его ситуации поступить подобным образом: сотрудник ЦК: что подумает начальство: Вообще, независимое, нестандартное поведение не сильно поощрялось в аппарате ЦК, даже в те сравнительно вегетарианские годы. Но Борис всегда оставался собой и, оказавшись сотрудником самой влиятельной в стране структуры, делал точно то, что делал бы, будучи аспирантом или преподавателем МГУ. И главное, как ни банально это прозвучит, он любил шахматы, а не себя в шахматах.
Еще какие-то запавшие в память подробности. Как-то на Плотниковом, в последней квартире Бориса, отмечали очередную годовщину его ухода из жизни. И один из его старых друзей рассказал мне, как в юношеские годы они с Борисом из Люберец поехали в Москву, в ГУМ: покупать расческу за 13 копеек. Купили, потом пошли где-то хорошо посидели, отметили событие: Мне показалось, что эта история очень Борина - обстоятельства, поводы - вторичны, первична жизнь, дружба, общение: Кто-то мне рассказывал, как они с Борей, уже в студенческие годы, катались с Воробьевых, тогда еще с Ленинских, гор на том месте, на котором сидят, без дополнительных технических средств. Почти по Маяковскому: сядь на собственные ягодицы и катись. Вполне в это верю:
Памятный 1991 год стал рубежом в жизни страны и, наверное, в Бориной судьбе. Явственно помню - в четверг 22 августа я включил телевизор и в сюжете о том, как опечатывают здание ЦК КПСС на Старой площади, успел заметить и узнать Бориса, вышедшего из своего подъезда:
Борис вернулся в МГУ (откуда, кстати, и не уходил, раз в неделю, по субботам, продолжая преподавать все годы своего пребывания на Старой площади) и одновременно был принят на работу в Институт славяноведения АН СССР. Не знаю, чем была для него эта вынужденная обратная перемена в судьбе. Может, стала травмой, а может, возврат к научной, творческой деятельности и не был воспринят им как жизненная трагедия. О своих проблемах Борис никогда не говорил и на жизнь никогда не жаловался. Мне все-таки кажется, Боря не был прирожденным функционером и аппаратным работником. Гадать не хочу. Но помню, что осенью 1991-го Борис лежал в Кунцевской больнице, так что все эти глобальные коллизии даром для него не прошли.
Последний раз мы виделись с Борисом 30 января 1992 г., за сорок дней до его ухода из жизни. В университете были каникулы, занятий не было, но на 31-е было назначено заседание кафедры славяноведения. Договорились, что Боря позвонит, как только все закончится, и заедет. Он позвонил и через полчаса появился у меня в компании одного из своих коллег по кафедре. Вообще я не всегда бывал в восторге, когда ко мне домой без предупреждения приводили совсем незнакомого человека. Но тут был человек, которого привел Боря, человек, с которым Боря решил меня познакомить, и это было совсем другое дело. Сидели, играли блиц, Борин товарищ тоже играл в шахматы, но похуже меня, не говоря уже о Борисе. Разложили доску на старом диване, Боря, как самый тяжелый, сидел на стуле, мы сменяли друг друга на диванчике. Пили узбекский портвешок, изрядное количество которого было выкуплено мною по талонам, напечатанным еще в 90-м, в момент алкогольного дефицита, московским городским начальством. Впрочем, пили портвейн - это сказано слишком громко. Так, время от времени, между партиями, Боря вставал, хитро улыбаясь, говорил: 'Допинг!' - и выпивал полрюмки. Мы следовали его примеру. Пространство квартиры было таково, что усесться всем троим за стол одновременно было невозможно...
И больше до Бориного ухода из жизни мы не встречались и даже не созванивались. Меньше полутора месяцев, в Москве это нормально, а уж в феврале - марте 1992 года, когда жизнь пошла новая, неожиданная, совсем по другим правилам: Казалось, все впереди, все успеется, и друзья будут всегда, и вообще мы будем жить вечно:


Опубликовано в кн.: Историки-слависты МГУ. Книга 6. Б.Н.Билунов. Изд-во Московского университета, 2008, с.332-343.

Фото: Матч сборных команд МГУ и Варшавского университета. Варшава, 1982. Справа - Борис Билунов.
Из семейного архива.



Постскриптум. Публикуемый здесь текст незначительно отличается от того, что было напечатано в книге. Грешен, подвела память, и я упустил одного из участников нашей истфаковской команды. Как раз того, с кем совсем не пресекался все эти годы: десятилетия: Но не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, а исправленная ошибка, говорят, уже не является ошибкой (что, конечно же, не так).
Устранены также две мелких фактических неточности, просочившихся в книгу. Собственно, на них обратила мое внимание еще Римма Ивановна Билунова, которая первой прочитала этот текст. И мы договорились, что она их исправит. Очевидно, ошибки были исправлены в распечатке, а те, кто делал книгу, работали с записанным на дискету файлом:















 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве