Предыдущая   На главную   Содержание
 
С.А.Королев
Власть и повседневность в постсоветской России
 
В процессе поиска нынешней постсоветской Россией путей и форм развития адекватных радикально изменившимся с начала 90-х условиям (поиска, который ведут как политики, так и ученые) чрезвычайно важным представляется социально-философское осмысление всех сторон и аспектов трансформации повседневной жизни людей как пласта социальных отношений, исследование проблематики адаптации индивидов, групп, множеств к социальным новациям и их весьма конкретным проявлениям и преломлениям в их обыденном, повседневном существовании, изучение реакций на последствия, прямые, косвенные, побочные, реальные, предполагае-

162



мые, тех или иных реформ, контр- и псевдореформ на самом нижнем, повседневном уровне человеческого существования и на социокультурную ауру управляемых общественных преобразований в целом.
<:>
Анализ проблемы, обозначенной в названии главы, как представляется, поможет дать ответы на эти и многие другие не менее значимые вопросы, способствовать корректировке алгоритмов трансформации социокультурной и властной структур российского общества.

Специфика российской постсоветской повседневности обусловлена прежде всего тем, что это повседневность переходной эпохи, периода разрушения, ломки, стремительного изменения устоявшихся форм повседневного существования людей, превращения в условность грани между повседневным и внеповседневным. При этом параметры и содержательные особенности современной российской повседневности во многом совпадают с параметрами советской повседневности или непосредственно связаны с ней (низкая планка экономической стабильности, т.е. существование огромного количества граждан и семей на грани, за которой начинается бедность, а порой и нищета, доминирование в общественной ментальности так называемых 'понятий', а не закона, рудименты так называемой 'русской аскезы', традиционализма с русской национальной спецификой, инерционное существование типизаций и созданных с их помощью повторяющихся образцов взаимодействия и т. д.). При этом, однако, существует и ряд фундаментальных отличий мира постсоветской повседневности от жизненного мира советской эпохи (для которой характерна эманация в эту сферу отношений государственного патернализма, гарантированность минимального набора благ, выстраивание повседневного существования в условиях дефицита, ограничение форм деятельности людей и проявления их персональности и т. п.

163



Параметры и символы. Фундаментальной характеристикой постсоветской (как и советской) повседневности остается опасно низкий уровень материального обеспечения основных физиологических и социальных потребностей значительной части социальных субъектов, близкий к черте физического выживания, подвижность черты выживания, легкость ее смещения. Даже незначительное смещение черты существующего материального благосостояния вниз может приводить и приводит к острым социальным конфликтам.
Достаточно сказать, что после принятия известного 122-го закона о монетизации льгот по стране прокатилась волна митингов и протестов как против условий монетизации, так и против монетизации как таковой. Это протестная волна существенно повысило социальное напряжение в России. При этом требования к власти, в их абсолютном денежном выражении, чаще всего не превышали 10-20 долларов.
Реалии постсоветской эпохи лежат совсем близко; собственно говоря, мы в них и, частично, мы в них живем (хотя кое-что за последние 15 лет ушло и забылось). Перечислю то, что представляется знаковым: железные двери на дверях квартир и офисов и решетки на окнах первых этажей, 'Марс' - 'Сникерс' - 'Баунти' ('райское наслаждение'), очередь в 'Макдональдс', реклама на ТВ ('Кто пойдет за 'Клинским'?'), МММ - 'Тибет' - 'Чара', дефолт, интернет, шоу-бизнес (Пугачева, Киркоров, Борис Моисеев, Басков), Гусинский и Березовский как воплощение дьяволизма, ширпотребный политический 'опиум для народа'; иномарки у подъездов престижных вузов и школ милиции, мобильники в руках школьников и студентов, знакомства по объявлениям в газете, 'ночные бабочки' вдоль трасс, Хеллоуин, день Святого Валентина и день Святого Патрика, девушки из провинции, которые говорят: 'я работаю на фирме', предвыборные листовки и плакаты на столбах, стенах, подъездах домов и уличных растяжках.
Здесь нет возможности даже кратко наметить контуры типизации этих объектов социальной реальности или повседневных теоретизаций по их поводу; констатируем только, что применительно к каждому из них, начиная с МММ и кончая заурядной металлической дверью, выходящей на лестничную площадку в вашем подъезде, можно выстроить все предусмотренные бергер-лукмановским конструктором ряды объективной и субъективной реальности: типизации, объективации, институционализации, легитимации - а в отдельных случаях довести процесс конституирования - деконструкции реальности вплоть до полного краха указанных познавательных инструментов и социализирующих форм - а также дополнить эти ряды социально-философскими и культурологическими характеристиками, такими, как повседневные теоретизации, культурные инсценировки и т. д.

164



Угасание интереса к повседневности. Уже в конце советской эпохи государство начинает отказываться от всестороннего контроля повседневной жизни граждан и сокращает свое присутствие здесь. В постсоветское время государство стремится ограничиться установлением правил игры; однако в государственной политике продолжают присутствовать рудиментарные попытки прямого и грубого вторжения в повседневную жизнь граждан, приводящие в определенных условиях к дезорганизации повседневности.
Импульсы подобной дезорганизации дают (1) сознательные попытки переорганизации повседневной жизни (антиалкогольная кампания Горбачева, относящаяся, впрочем, не к постсоветскому, а к переходному между 'советизмом' и 'постсоветизмом' периоду); (2) радикальные экономические реформы, имеющие своим неизбежным следствием тотальное переформатирование повседневной жизни; так, переход к рыночной экономике означал, с точки зрения повседневной жизни рядовых граждан, прежде всего исчезновение стабильных цен и инфляцию; 'монетизация льгот' воздействоала на повседневность во многом аналогичным образом; (3) политические и экономические провалы (типа дефолта 1998 г.); (4) природные и техногенные катастрофы, например, Чернобыль, наводнения, землетрясения, разрушительные последствия которых власть уже не в состоянии ликвидировать. Дезорганизация нарушает действие и без того очень несовершенных и отчасти архаичных механизмов социальной амортизации, имплантированных в российскую повседневность.
Важно понимать, как видоизменилось действие макротехнологий власти в современной России. Стремительный демонтаж структурообразующих технологий власти, присущих тоталитарному и посттоталитарном обществу, таких как, например, локализация, оказали на общество весьма двойственное и противоречивое воздействие. С одной стороны, отмена ограничений на перемещение граждан внутри страны, свобода выезда за рубеж и т. д., казалось бы, расширили возможности становления институтов гражданского общества; с другой, не были созданы (и в столь короткое время едва ли могли быть созданы) механизмы социального регулирования адекватные гражданскому обществу, в связи с чем проявился ряд абсолютно новых негативных феноменов: детская беспризорность, попрошайничество, специфический слой так называемых бомжей, нелегальная миграция из сопредельных стран СНГ, тотальное взяточничество милиции и сотрудников ДЭЗов, обирающих нелегально или полулегально проживающих в России мигрантов, и т. д. Кроме того, демонтаж в значительной мере архаических технологий власти носил относительный и частичный характер: режим прописки, ограничения при приеме на работу в зависимости от формального места проживания де-факто продолжают существовать (в том числе в Российской академии наук и в МГУ), причем необходимость соблюдения этих ограничений становится поводом для произвола низовых властных и бюрократических структур, стимулирует возникновение новых, абсолютно негативных микротехнологий власти, но мало способствует нормализации функционирования социумов.

Эволюция техноструктуры. 'Пятна власти'. Набор макротехнологий власти, составляющих костяк нынешней российской технологической структуры, при переходе от советской системы к системе постсоветской, по большому счету, не изменился, но видоизменилось модус действия и ареалы действия этих технологий. Если раньше существовала тотальная всеохватывающая техноструктура, которая пронизывала своими векторами все сегменты социума, проникая в мельчайшие складки социальности, то сегодня в пространстве власти

165



существуют точки, зоны и пятна, где действуют преимущественно технологии одного вида, и такие же зоны, где преобладают иные технологические механизмы. Наиболее адекватный образ для описания этой ситуации - пятна власти. В этом смысле властное пространство России - это постмодернистское пространство, пространство, где сосуществуют вне серьезной системы и упорядоченности элементы самых разнородных, не связанных между собой властных технологий.
Прежде всего, модифицируются действие и формы проявления прежних макротехнологий власти. Рассмотрим, например, функционирование технологий дефицита в условиях постсоветской России. В советское время технологии дефицита предполагали прежде всего манипулирование массой продовольственного и товарного дефицита. Сегодня главным эманацией дефицита стал дефицит бюрократических услуг, искусственно создаваемый чиновничьим сословием. Наиболее очевидным симптомом ситуации дефицита является очередь. Где сегодня стоят очереди? В местные органы власти на получение различных разрешений (от открытия нового бизнеса до разрешений на обмен квартиры), в собес на оформление пенсии, в милицию на снятие с учета автомобиля, который владелец решил продать, в органы регистрации, чтобы зарегистрировать смену собственника квартиры или дачного участка, и т. д.
Сегодня существуют новые дисциплинарные пространства (связанные с новыми формами собственности, новым типом управления и соответствующими представления о том, как должно быть устроено пространство повседневной трудовой деятельности). Во многих учреждениях, выстроенных по западной модели корпорации (отточенной и отработанной в последние десятилетия в Японии и Юго-Восточной Азии), жесточайшим образом, при помощи современных электронных устройств, контролируется время прихода-ухода сотрудников, причем, за опоздания сотрудник жестко наказывается рублем, жестко регламентируется форма одежды (костюм, белая рубашка и галстук для мужчин обязательны) часто запрещаются любые контакты сотрудников той или иной фирмы, не вызванные производственной необходимостью. При этом зарплата, в целях минимизации налогов, выплачивается сотрудникам в конверте, что, безусловно, увеличивает зависимость сотрудника от владельца фирмы или работодателя. Наконец, новая эпоха принесла с собой и новые, адекватные 'цивилизации юзеров' формы дисциплинирования, возникшие в России лишь в слое постсоветской повседневности, в том числе и столь специфические, как запрещение компьютерных игр, интернета и использования служебного e-mail'а для личной переписки, и т. п.

166



Многие технологии, используемые в новых дисциплинарных пространствах, носят откровенно дискриминационный характер, Скажем, во многих коммерческих структурах трудовой договор с женским персоналом не заключается более чем на 6 месяцев, что рассматривается менеджментом как инструмент предотвращения беременности, а в случае наступления таковой дает компании возможность уклониться от выполнения своих, закрепленных законом, обязанностей как работодателя. Параллельно происходит огромное и количество никем не фиксируемых случаев так называемого секс-харассмента в мелких и средних коммерческих фирмах, нередко со стороны тех же самых руководителей, которые запрещают сотрудникам смотреть эротические картинки по служебному интернету.
Примечательно, однако, что антисоциальные технологии распространяются и на 'старые', традиционные, некоммерческие сегменты социального пространства. Например, вопреки действующему трудовому законодательству, ограничивающему возможности принятия работника на работу на условиях срочного трудового договора закрытым, исчерпывающим списком, многие государственные учреждения берут работников только на срочный договор. Это ставит работника в предельно жесткую зависимость от работодателя и позволяет последнему формировать дициплинарные пространства внутри микросоциума фактически по своему усмотрению.
Дисциплинарным опытом, опирающимся на старые советские практики, но в современной криминальной ситуации превращающимся в бюрократическую фикцию, является возрождение народных дружин (в Москве, по утверждению столичных чиновников, уже функционирующих). Причем речь идет не о предложениях, не о частных экспериментах, а о надлежащим образом оформленных законодательных инициативах на самом серьезном уровне.
Отмечаются также попытки воспроизвести достаточно одиозные и, более того, по сути дела признанные таковыми в ходе общественных дискуссий конца 80-90-х технологические практики. Так, осенью 2005 г. первый заместитель мэра в правительстве Москвы Людмила Швецова озвучила очередную дисциплинарную инициативу городских властей: власти будут следить за деятельностью интенет-кафе и лишать их владельцев лицензий в том случае, если в учебное время там будут находиться школьники, которые будут играть в сетевые игры или просматривать материалы, не связанные с учебным процессом [1]. Это своего рода постандроповщина: при Андропове власти, как известно, отлавливали прогульщиков в кинотеатрах и банях, но, правда, не угрожали их закрытием.

[1] МК, 13 октября 2005 г.

167



Все это сочетается с демонстративным уклонением власти от обязанности дисциплинирования основных жизненных пространств на локальном уровне и пресечения элементарных нарушений общественного порядка, например, наказания за проезд автомобилей на красный свет в зоне пешеходного перехода или регулирования движения на перекрестке, где отключились светофоры. И это лишь самый мелкий, лежащий на поверхности пример бездействия власти там, где она обязана действовать. При этом власть почему-то никак не может освободиться от навязчивой идеи принудительной эвакуации неправильно припаркованных автомобилей, раз за разом предлагая и пытаясь продавить то или иной юридическое оформление этой идеи.
Новая эпоха принесла с собой и новые формы проявления власти в пространстве повседневной жизни, ведущие если не к дезорганизации повседневности, то к разрушении многих значимых для индивидов ее параметров. Назовем в числе таких форм так называемую точечную застройку в городах, снос гаражей-'ракушек', перекрытие трасс на время проезда по ним высших государственных чиновников, продажу или сдачу в длительную аренду продуктовых магазинов, что ведет в большинстве случаев к их перепрофилированию, появление блокираторов на улицах городов и вывоз неправильно припаркованных автомобилей, ликвидацию общественных туалетов на улицах, ограничение продажи и потребления пива в общественных местах, появление турникетов в автобусах и троллейбусах и т. д. Подобные, казалось бы, мотивированные чисто экономически, практики, воздействующие на повседневную жизнь, несут в себе тем не менее и властную составляющую - любое возобладание власти над индивидом, любое наращивание властного потенциала расширяет возможности властной экспансии и служит обеспечению воспроизводства власти.

Новые явления во власти. Тотальная коррупция. 'Беспредел'. Коррупцию можно определить как изменение нормативного модуса действия власти в интересах отдельных ее агентов. Коррупция лиц, облеченных властными полномочиями, - это абсолютное возобладание личного, корыстного интереса над государственным. В то же время это также и предательство агентами власти интересов своей, властной, корпорации, которая не тождественна государству и находится с последним в сложных, противоречивых отношениях.
В последние полтора десятилетия коррупционная солидарность агентов власти оказывается сильнее солидарности корпоративной; но главное, что коррупционная солидарность с некоторых пор стала составной частью корпоративной солидарности. Другими словами,

168



власть, которая действует подобным образом, т. е. в интересах агентов власти, ее составляющих и представляющих, полностью переродилась и перестает быть социально необходимым элементом общественной организации, превращаясь во вредоносное паразитическое образование на теле общества.
Подобная ситуация предполагает элиминацию последовательного действия технологий любого рода, изменение любых правил игры в процессе осуществления властного воздействия и является сильнейшим фактором дезорганизации и, потенциально, распада социума.
В отличие от ситуации потребительского дефицита, дающей возможность людям-у-власти распоряжаться ширпотребом и продуктами питания, сегодня аналогом продовольственного и товарного дефицита, подлежащего распределению и присвоению, оказываются ресурсы всей страны.
Другим относительно новым модусом властного взаимодействия стал так называемый беспредел. Это понятие, заимствованное из уголовного жаргона, прочно вошло в языковую ткань постсоветской эпохи. Не вступая в дискуссию по поводу того, допустимо или недопустимо проникновение подобного рода терминов в используемый обществом язык и превращение его из маргинального понятия в общеупотребительное, попытаемся определить явление, стоящие за понятием, в точки зрения отношений власти. Очевидно, беспредел - это избыточное, часто немотивированное насилие, разрушающее нормативный/нормальный для данного пространства модус действия власти по инициативе, прихоти и в интересах агентов власти или тех, кто присваивает себе функции таковых агентов. Хрестоматийным примером 'беспредела' последнего времени стала знаменитая милицейская зачистка в башкирском Благовещенске.
Другая черта беспредела как формы властного насилия - его определенная, с точки зрения 'нормального' сознания, иррациональность. Действительно, когда нормальное сознание пытается понять мотивы жестокого преступления которое не имело рациональной цели оно становится в тупик.
Однако проблема заключается том, насколько коррупция и беспредел являются закономерными следствиями ломки прежнего механизма власти и политических и профессиональных просчетов тех, кто управлял страной с начала 90-х и управляет ею сейчас, и насколько эти явления суть звенья в цепи сознательных усилий по доведению общества до определенной критической черты, за которой оно может потребовать наведения порядка любыми средствами и посредством использования любых властных инструментов.

169



Социокультурное сопротивление в постсоветской России. В современном плюралистической обществе, где существует возможность социального, политического, идеологического протеста, значение социокультурного сопротивления, очевидно, не столь высоко, как в тоталитарной и авторитарной системе. Правда, если посмотреть на проблему иначе, то можно констатировать, что в значительной степени подход к ее решению зависит о понимания того, что такое социокультурное сопротивление и сопротивление вообще.
Помимо сказанного выше, можно идентифицировать ряд новых способов социокультурного сопротивления, возникших в современном российском обществе, от сознательного отказа смотреть (а часто и покупать) телевизор (что является в полной мере социальным действием в веберовском смысле термина, а также полновесным проявлением персональности и дистанцирования) до нанесения, при помощи баллонов - распылителей краски, цветных 'граффити' на бетонные ограждения вдоль линий пригородных электричек. Эти культурные формы порой как бы заигрывают с властью и даже имитируют стремление войти во властные структуры (наиболее колоритный пример такого рода - Партия любителей пива, однажды даже принимавшая участие в парламентских выборах). Отметим и некоторые новые формы социокультурного сопротивления, адекватные постмодернистскому миру, хотя бы парады и карнавалы сексуальных меньшинств.
Если социокультурное сопротивление ориентированных на большую свободу самовыражения индивидов и групп в процессе перехода к плюралистической, полистилистической ситуации в современном обществе как бы отодвигается на второй план, то, напротив, усиливается социокультурное сопротивление традиционалистских структур и субъектов - носителей традиционалистского сознания. 'Плюралистическая ситуация приходит вместе с условиями быстрого социального изменения, - вполне резонно констатируют Бергер и Лукман, - и сам плюрализм является фактором ускорения именно потому, что способствует подрыву традиционных определений реальности, сопротивляющихся эффективным изменениям. Плюрализм способствует как скептицизму, так и нововведениям, по сути своей он имеет подрывной характер для само собой разумеющейся реальности традиционного status quo' [2]. И традиционалистское сопротивление направлено как раз против плюрализма, полистилизма и большей части социальных инноваций.
И все же следует отметить возросшую терпимость общества к проявлениям социокультурного сопротивления и, шире, альтернативным способом существования. Разного рода поведенческие вызовы в

[2] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: 'Медиум', 1995. - С.204.

170



современной России уже не вызывают того единодушного культурного шока, который вызывали в свое время одежда так называемых 'стиляг', курение женщин в общественных местах или накрашенные губы мужчин с нетрадиционной сексуальной ориентацией.
Где-то срабатывают механизмы нормализации, переопределения ситуации, когда непонятное индивиду явление переосмысливается в понятной, привычной для него системе координат. Пределы и возможности нормализации сегодня стали, безусловно, шире.
Где-то власть интегрирует их, вбирает, всасывает их в себя. Бергер и Лукман пишут: 'Непроблематичные сектора повседневной реальности являются таковыми лишь до тех пор, пока нет свидетельств об обратном, т.е. до тех пор, пока с возникновением проблемы не прерывается их последовательное функционирование. Когда это происходит, реальность повседневной жизни стремится интегрировать проблематичный сектор в тот, который уже непроблематичен. Повседневное знание содержит множество рекомендаций по поводу того, как это следует делать' [3].

Типы сознания в пространстве повседневной жизни. В повседневности действует и реализует себя множество индивидуальных и коллективных субъектов, обладающих определенного рода сознанием и соответствующей ментальностью. Можно выделить три типа культуры, три типа сознания, три типа ментальности, существующие в социальном океане современной российской повседневности (и существовавшие в советский период) и в то же время трансформируемые этой повседневностью.
1) Традиционалистская социокультурная ориентация. Для нее характерна приверженность к статическому социальному идеалу, синкретизм, негативное отношение к социальным новациям, стремление по мере возможностей противостоять пришествию новых идеалов и форм жизни и препятствовать эрозии старых идеалов и старых социальных практик.
Традиционализм - отшлифованный тысячелетиями способ выживания и воспроизводства социума. Именно поэтому он столь устойчив и, по большому историческому счету, оправдан. Хотя историческая оправданность и закономерность существования не означает, что традиционалистские алгоритмы отношения к социальной реальности истинны и должны доминировать в современном обществе, которое должно как-никак развиваться. В конкретной исторической ситуации баланс между инновацией и традиционализмом труднодостижим, поскольку 'почва' традиционализма практически всегда более прочная и широкая, чем почва инноваторства. А длительное смещение

[3] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. - С.45-46.

171



баланса в пользу традиционалистской ригидности чревато накапливанием элементов отставания, а затем вынужденным резким - и весьма болезненным для общества именно в силу своей резкости - инновационным скачком.
2) Утилитарная, прагматическая ориентация. Утилитарное сознание - реалистично и почвенно, оно не живет представлениями о прошлом, ему присущ определенный динамизм. Его носители готовы формально признать набор транслируемых властью ценностей, даже сознавая их фиктивность, и до известной степени следовать требованиям властной дисциплинарной системы. Причем речь идет как о ситуации, когда социальные отношения меняются быстрее, нежели культура, так и об обратной ситуации, когда архаическая скорлупа социальных отношений противостоит 'переросшей' ее культуре, давит на нее, сдерживает ее развитие. Утилитаризм - это адаптация, приспособление, коррекция, выработка навыка пользования вновь возникающими благами и возможностями. Наконец, утилитаризм, как правило, неидеологичен и, соответственно, имеет больше пространства для жизненного маневра и приспособления.
3) 'Продвинутое' либеральное, прогрессистское, постмодернистское и т. п. (не в терминах суть) сознание. Если говорить о взаимоотношениях с властью, то носители этой ментальности способны как адаптироваться к власти, так и жестко конфронтировать с ней, и, наконец, 'жить мимо системы'. Их культурный и образовательный уровень в целом выше среднего. В отсутствие жесткого идеологического давления, как это было в эпоху СССР, и минимизации контроля повседневной жизни со стороны власти высокая и востребованная на рынке квалификация и вытекающая из нее материальная независимость дают им возможность вполне уверенно плыть в океане повседневности.
Невозможно адекватно обозначить вектор эволюции постсоветской повседневности, если не обратить внимание на динамику и механизмы преобразования российского традиционализма и не выяснить пределы его движения в сторону большей утилитарности.
Утилитарный механизм отношения к повседневности, когда индивид осознает фиктивность декларированной (в России, как правило, властью) черты нормальности и в то же время формально принимает комплекс установленных норм и дисциплинарных ограничений, напротив, является одним из социальных амортизаторов, предотвращающих социальные коллизии и конфликты.
Равным образом повседневность является амортизатором конфликта модернизируемой социальности и традиционалистской культуры. Нынешняя российская власть, например, демонстрирует ува-

172



жение к традиционалистским компонентам ментальности и выстраивает близкие традиционалистскому сознанию схемы повседневной теоретизации
Лучшее, что может ожидать общество при подобной стратегии власти - это адаптация общества к социокультурному противоречию ценой снижения эффективности его функционирования [4], что, очевидно, и происходит в современной, постсоветской России.

Типизации в постсоветском обществе: разрушение, обновление, рождение. Очевидно, нам следует обозначить не феноменологическое, а социально-философское понимание проблематики типизаций, в том числе и характерных для постсоветского российского общества. Типизации и создаваемые с их помощью повторяющиеся образцы взаимодействия - если рассматривать феномен не в социально-феноменологическом, а в более широком социально-философском контексте, - это средство преодоления социального дискомфорта, проистекающего из существующих в окружающей индивида действительности и преломляемых его сознанием социокультурных противоречий, Выработка и модификация типизаций как способов классификации объектов и явлений реального мира и образцов, моделей поведения - это, в таком случае, способ адаптации индивида, социальной группы, человеческих множеств к ситуации высокого социального напряжения, порождаемой комплексом длящихся, неразрешенных социокультурных противоречий, форма преодоления социального дискомфорта. Если же посмотреть на типизации с иной позиции видения, проанализировать их в контексте отношений власти, то они являются формами адаптации индивида и социальных групп к дисциплинарным и макротехнологическим воздействиям ('вызовам') власти.
Думается, что нуждается в более детальном рассмотрении концепт 'разрушения типизации' в постсоветское время, используемый в работах отечественных социальных философов [5]. Воздействие социальных трансформаций 90-х - начала 2000-х годов на механизмы типизации носит значительно более сложный характер и не сводится к столь односторонним оценкам. В частности, одна из особенностей типизации постсоветского времени заключается не в утрате карлшмиттовской типизации 'друг - враг', а, напротив, в усилении, в ситуации социальной ломки, неопределенности, негрантированности существования индивида, явлений негативной типизации, т.е. образцов социального поведения, связанных с агрессивностью, нетерпимостью, ксенофобией и т. п., и формирования специфического, адекватного ей ряда обыденных теоретизаций. Иными словами, матрица 'друг - враг' не утрачивается, а напротив, транслируется в новые сегменты социальных отношений.

[4] См.: Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурный словарь). Том. III. - М.: 1991. - С.267.
[5] В современной России 'типизация не осуществлена и полностью расстроена', - говорится, в частности, в коллективной монографии 'Хорошее общество' (см.: 'Хорошее общество'. Социальное конструирование приемлемого для жизни общества. М.: ИФ РАН, 2003. - С.23, 28).

173



Этот процесс, как и степень воздействия на него власти, можно проследить на примерах присущего ментальности значительной части российского общества антиамериканизма, невероятно усилившихся в последнее время антикавказских настроений (установок, типизаций) и типизаций откровенно расистского толка, результирующихся в преступлениях на почве расовой ненависти как в образцах действия (последнее было абсолютно чуждо советскому обществу). Избиения и убийства иностранцев - учащихся российских вузов, особенно с темным цветом кожи, продолжаются, более того, их число подобных случаев стремительно увеличивается.
Достаточно очевидно, что антиамериканизм, преобладание негативного образа США в рамках карлшмиттовской типологии 'друг - враг' в ситуации, когда 'холодная война' и ядерное противостояние остались в далеком прошлом, сегодня имеет гораздо меньше оснований для существования, чем тридцать-сорок лет назад. Тем не менее интенсивность его не уменьшается, а временами резко возрастает. Видимо, в постсоветском обществе сущестсвует своеобразный феномен типизационной инерции, особенно сильной в российской ситуации, одним из параметров которой остается преобладание традиционалистской социокультурной среды, хотя нельзя сбрасывать со счетов воздействие той концептуальной машинерии, о которой пишут Бергер и Лукман [6]. С другой стороны, воспроизводство подобного рода типизаций носит, очевидно, компенсационный характер, в них проявляются некоторые индивидуальные и социальные комплексы и реальность, связанная с утратой идентичности.
В то же время, на фоне постоянного и непрерывного воспроизводства антиамериканских типизаций, нельзя не заметить несформированности жесткой негативной типизации в отношении современного, международного и внутреннего, терроризма (на что уже обращалось внимание в литературе [7]). Однако необходимо проследить истоки и причины этой несформированности. Типизации - это не конъюнктурно-политические схемы, а глубоко укорененные стереотипы восприятия и действия, формировавшиеся иногда годами и десятилетиями. Сегодня руководство России и эксперты по антитеррористическим действиям постоянно апеллируют к длительному позитивному опыту борьбы израильских спецслужб с терроризмом, однако советские типизации 'хорошего террориста' и 'плохого террориста' живут как благодаря их соотнесенности с определенными матрицами сознания, так и элементарной типизационной инерции.
Антикавказские настроения в России, очевидно, в основном, не инерционны и связаны с изменением социальной реальности после 1991 г.

[6] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. - С.183.
[7] См.: 'Хорошее общество'. Социальное конструирование приемлемого для жизни общества. М.: ИФ РАН, 2003. - С.24.

174



Наконец, расистские типизации и образцы поведения не являются инерционными ни в какой мере; не являются они в подавляющем большинстве случаев и прямым порождением конкуренции на социальном поле. Расизм является плодом прежде всего социокультурной нетерпимости, а не следствием экономических процессов.
Вместе с тем после 1991 г. возникли совершенно новые для постсоветского человека типизации, повседневные теоретизации, образцы поведения, призванные адаптировать его к новым социальным реальностям, - работе в крупных корпорациях и западных фирмах, частных малых предприятиях - и помочь ему преодолеть культурный шок, связанный с погружением в незнакомую ему социокультурную среду. Не менее острой, хотя и не столько заметной для общества проблемой стала адаптация новых русских бизнесменов к реальностям своего нового существования (анекдоты про 'новых русских' стали одним из симптомов процесса типизации и в то же время маркерами социокультурного конфликта: культура акторов нового российского бизнеса никак не соответствовала социальным отношениям, в которые они оказались включены, и все эти анекдоты - о трагикомических попытках преодолеть этот разрыв, адаптироваться - и в то же время о непонимании возможности существования самого этого конфликта) [8]. Столь же новыми являются типизации, возникшие в самом конце 80-х-90-х годах XX века в сфере бизнеса (в том числе типизированные, а затем объективированные образцы взаимоотношений бизнеса с чиновничеством). Наконец, типизации, укоренившиеся в повседневной жизни постсоветской элиты, - принципиально иные, чем типизации советской номенклатуры.
При этом следует иметь в виду проявление и появление, в условиях рыночной экономики, 'новых' типизаций, способствующих адаптации индивидов в 'старых', но весьма существенно изменившихся микроструктурах: школе, вузе, поликлинике, больнице, органах государственной и местной власти.
Фундаментальной проблемой (которой мы здесь не будем касаться, лишь отметим ее значение) является формирования в постсоветском обществе типизаций и обыденных теоретизаций, безотносительных действию структур и технологий власти, не являющихся непосредственным 'ответом' на вызовы власти, самостоятельно вырабатываемых гражданским обществом, - процесс, вне которого немыслима эмансипация гражданского общества от власти и даже движение в этом направлении.
Новая, постсоветская эпоха, безусловно, демонтировала некоторые их прежних типизаций, прежних механизмов адаптации, прежних образцов поведения, ушедших, атрофировавшихся прежде всего

[8] Анекдот: 'Я этот галстук купил за двести долларов: - Чудак! За углом такой же продается за триста!..'

175



в силу их несоответствия новой реальности и неэффективности при решении проблем социокультурной адаптации и выживания (в самом широком смысле слова, в том числе выживания в качестве фигуры, имеющей определенный социальный статус) индивида.
Типизация любого рода не является универсальным, всеохватывающим образцом действия. Индивид имеет возможность выбора между несколькими укорененными и институционализированными типизациями, представляющими абсолютно различные образцы поведения. И выбор осуществляется на основе и в рамках той матрицы (типа) сознания, носителем которого является тот или иной субъект (традиционалистского, утилитаристского, 'идеологического' и т.д.) и с учетом его социальной и интеллектуальной зрелости (скажем, безбилетный проезд в общественном транспорте - распространенный образец поведения для школьников или студентов, но куда реже - для их родителей).
Очевидно, что воспроизводство типизаций не разрешает социокультурных противоречий, представляя собой в основном механизмы вписывания индивидов и групп в ситуацию конфликтной, раздираемой противоречиями изменяющейся действительности, адаптации к воздействиям власти или ускользания от нее. Тем не менее внедрение новых типизаций, их мультипликация, создание веера возможностей выбора образцов поведения для индивида оказывает влияние как на общую социокультурную ситуацию в обществе, так и на эволюцию механизмов дисциплинарного, властного, воздействия.
Более того, акт типизации несет в себе потенциальную конфликтность часто является началом конструирования социокультурных противоречий того или иного рода. Например, какое-то явление (действие чиновников, инспекторов ГБДД и т.д.) типизируется индивидом как вымогательство взятки. Однако, как уже говорилось выше, между актом типизации и неким поведенческим актом (который может и, по идее, должен стать образцом действия), существует еще акт повседневной теоретизации. В нашем случае повседневная теоретизация индивида может носить, к примеру, такой характер: доказать я ничего не смогу, потеряю время и нервы, если буду сам действовать строго по закону и, например, потребую составить протокол нарушения и захочу заплатить штраф в сбербанке, то потеряют время. Поэтому разумно откупиться от представителя власти, дать ему наличными половину установленной суммы, как это делают все остальные:
Индивидам с утилитаристским сознанием подобная теоретизация, подводящая к определенным поведенческим образцам, дается легко, традиционалистам и особенно традиционалистам-идеалистам встать на этот путь значительно сложнее (как и приверженцам правовых принципов и идеи прав человека), для них глубокий внутренний конфликт гораздо более вероятен.

176



Типизация, таким образом, в указанном случае базируется на определенных принципах, презумпции значимости закона. Поведение продиктовано утилитаризмом, представлениями о целесообразности, презумпцией недействия закона и являет собой образчик жизни 'по понятиям'.

Постсоветская хабитуализация. Другой проблемой являются специфические формы осуществления рутинизации (по терминологии М.Вебера) или, что близко, хабитуализации (в терминах феноменологической социологии). В социально-философской литературе можно встретить утверждение о том, что постсоветская эпоха принесла лишь достаточно ущербные формы хабитуализации/рутинизации, которая осуществлялась преимущественно на двух уровнях - выживания и обогащения (тезис В.Г.Федотовой). Представляется, что данная позиция нуждается в серьезном уточнении и корректировке.
Хабитуализация (по Бергеру и Лукману) и веберовская рутинизация - понятия, лежащие в одной плоскости; при этом, однако, веберовское понятие лежит более чем в одной плоскости. Бергер и Лукман выстраивают теоретическую схему повседневного мира, которая освобождена от анализа содержательных оснований этого мира - в отличие от Вебера. У Бергера и Лукмана опривычивается некое действие, действие вообще. У Вебера это действие, помещенное в глобальный социокультурный контекст. Например, восприятие протестантской этики как фактор становления классического капитализма.
Рутинизации подвергается действия, имеющие конкретно-историческую социокультурную составляющую, - у Бергера и Лукмана она, в целях достижения определенных исследовательских задач, выведена за скобки. Поэтому по работам Вебера можно изучать историю человечества, а в книге 'Конструтирование социальной реальности' выстроена лишь предельно четкая внеисторическая схема, в которую одинаково успешно укладывается все, от отношения к инцесту у древних племен до отношений вполне современных сексуальных меньшинств.
Чтобы понять постсоветскую рутинизацию, следует, во-первых, рассмотреть специфику хабитуализации/рутинизации на поздних этапах развития советского общества, опираясь, в частности, на веберовские идеи и понятия. По Веберу, харизматические идеи превращаются в обычный рутинный порядок вещей после некоего скачка, который прерывает плавное течение повседневности, нарушает непрерывность ее (само)воспроизводства. Если следовать логике Вебера, то последовательная и адекватная рутинизация харизматического начала способна привести к созданию достаточно гармоничной и социальную действительности и имеющего значительный потенциал саморазвития общества. Так протестантская этика 'создала' классический капитализм. При этом веберовское 'оповседневнивание' не означает автоматического, линейного, неконфликтного и адекватного восприятия и ассимиляции новаций. Это, скорее, переварива-

177



ние их, ломание, трансформация, видоизменение, 'разбавление' 'старыми' представлениями и предрассудками, обострение или смягчение конфликтов. Во всяком случае, в ничуть не меньшей степени, чем гармонизация жизни.
Достаточно очевидно, что в советском обществе последних двух-трех (во всяком случае) десятилетий его существования, и в частности, в эпоху так называемого 'развитого социализма' не было харизматических идей. Вообще, харизматические идеи, способные к диффузии в сферу повседневного бытия людей, к рутинизации, значительно легче обнаруживаются на религиозном поле, чем на светском. А если они вырастают на нерелигиозной основе, то чаще всего принимают форму революционной утопии, воздействие которой на социум выдыхается по мере термидорианской трансформации революции и превращения идеального проекта в материальную, часто консервативную, реальность.
Трансплантация в повседневность псевдохаризматических, псевдомобилизующих идей излета советского периода вела, по сути дела, к их фиктивной рутинизации и псевдолегитимации. Нормальный механизм рутинизации, призванный элиминировать или ослабить остроту социокультурных противоречий в социуме, в позднем СССР уже не действовал. Груз социокультурных противоречий в советском обществе был таков, что породил жесточайший системный кризис и отчаянные, не всегда выверенные и адекватные попытки выйти из него ('ускорение', 'перестройка' и т. д.).
В этом отношении ситуация не изменилась радикально и настоящее время. Только цикл, открываемый актуализацией харизматической идеи, продолжаемый ее прорастанием если не в самую толщу повседневности, то в сознание граждан, и завершаемый полной ее девальвацией и отторжением большинством общества, стал значительно короче и потребовал не нескольких десятилетий (как было после 1917 г.), а нескольких лет (скажем, с 1989-1991 по 1999 гг.). В современной России также нет харизматической идеи, которая могла бы быть рутинизирована (тщетные попытки сформулировать сколь-либо значимое подобие национальной идеи лишь подчеркивают это обстоятельство. Зато есть множество не вполне харизматических и совсем не харизматических идей, которые адаптируются и рутинизируются в различных секторах общества. Причем в ситуации социокультурного раскола эта фрагментарная, дисперсная рутинизация не смягчает, а часто усиливает имеющиеся социокультурные противоречия.

178



Однако если вывести за скобки драматический фактор длящегося столетия социокультурного противостояния, следует признать, что все прочее - отсутствие харизматических идей и фрагментарная, 'плюралистическая' рутинизация - присуще в конце XX - начале XXI века и другим развитым странам, отнюдь не только России. Поэтому социально-философская мысль, как представляется, должна искать не пути возврата к классического типа рутинизации, описанной М.Вебером, а исходя из реальностей XXI века искать пути и способы тонкого и непростого регулирования тех социокультурных процессов, которые стали реальностью сегодня.
Всякая человеческая деятельность, полагают Бергер и Лукман, подвергается хабитуализации (т.е. опривычиванию). Любое действие, которое часто повторяется, становится образцом и впоследствии может быть воспроизведено с экономией усилий и осознано как образец его исполнителем. Важным психологическим последствием хабитуализации, по Бергеру и Лукману, оказывается уменьшение различных выборов. Это в большой степени освобождает индивида от бремени принятия, создает стабильную основу для протекания человеческой деятельности с минимумом затрат на принятие решений в течение большей части времени и освобождает энергию для принятия решений в тех случаях, когда это действительно необходимо [9].
В силу каких причин происходит кризис хабитуализации в современной России? Очевидно, в немалой степени в силу того, что в постсоветской повседневности веер возможных выборов увеличивается. Раньше рабочий был привязан к одному предприятию, где он состоял в очереди на получение квартиры, почти пожизненно или, во всяком случае, до получения жилплощади и не имел возможности менять место работы. Выпускник вуза получал распределение и на три года также был освобожден от мук глобального, жизненно важного, выбора. Сегодня нет распределения и нет (за редкими исключениями, например, Москвы) очередей за получение квартир. Траектория человеческой жизни становится более сложной, и на каждом уровне, в том числе и в конечном счете на уровне повседневности, на 'самом 'дне' общественных отношений'[10] (И.Т.Касавин), и обрастает множеством разноуровневых и разнозначимых выборов.
Ученый в советское время мог наряду с основным местом работы работать на полставки в другой организации и в качестве почасовика - в третьей. Даже незначительный выход за эти жестко установленные рамки (например, два совместительства) вел к неприятностям, вплоть до наказания по партийной линии. Сегодня тот же самый ученый может работать в НИИ, в двух-трех местах - по совмести-

[9] См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. - С.90.
[10] Касавин И.Т. Повседневность в контексте феноменологической социологии. // Социемы, ? 9 - http://csp.philos.usu.ru/usu/opencms/ru/publications/sociemi/9/kasavin.html .


179



тельству и еще в трех-четырех преподавать, в одном из них к тому же заведуя кафедрой. В каждом из учреждений он является частичкой того или иного микрокосма власти, разделяя с другими его членами повседневность этого микромира. И при этом ученый может писать книги и осуществлять исследования по грантам, так или иначе вписываясь в повседневную жизнь издательств и редакций. Возможности приложения своих сил и способностей расширились. Но обострилась и проблема выбора. Действительно, надо ли сокращать время отдыха и общения с семьей за счет увеличения рабочей нагрузки? Бремя принятия решений, сведенное к минимуму возможностью следовать образцам, возрастает. Осуществление выбора и принятие решений требуют усилий, к которым индивид не готов. Психологическое облегчение уходит, приходит психологическое напряжение и фрустрация. Речь здесь не идет об идеологическом измерении проблемы - какое общество и какая повседневность были 'лучше', какие 'хуже'. Речь идет об изменении параметров социума, которые повлияли на порядок хабитуализации. Рутинизация изменилась потому, что появился и легитимно существует значительный корпус различных идей; хабитуализация изменилась в связи с тем, что перед индивидом открылось пространство различных конкурирующих способов действия, в котором завоевать и удержать статус 'образца' значительно труднее, чем ранее.

Социокультурное регулирование. Социокультурное регулирование повседневности - это способ если не предотвращения, то определенного смягчения социокультурных противоречий, проецирующихся в сферу повседневного существования людей, но способ, основанный не на насилии власти, на применении властных технологий того или иного рода, не принудительности, не на властном предписании, а прежде всего на использовании интересов и стимулов, создании мотивации, культурной конкуренции, наконец, на управлении социальной составляющей социокультурных противоречий.
Процесс социокультурного регулирования включает воздействие на процессы повседневной типизации и механизмы социальной идентификации, контроль над вектором изменения социальной структуры, стимулирование обыденной теоретизации определенного, приемлемого для власти рода, создание адекватных предлагаемым типизациям поведенческих моделей, смещение грани между повседневным и внеповседневным, вплоть до социокультурной инверсии, поддержка и усиление религиозной составляющей в социокультуном пространстве, внедрение в повседневное, обыденное сознание тех или иных нарративов, воздействие на механизм 'норма-

180



лизации' событий (термин А.Шюца), включение их в знаковую систему повседневности, создание материальных и нематериальных стимулов для определенного рода повседневного поведения (от поощрения некурящих до стимулирования способов демонстрации политического конформизма среди молодежи на повседневном уровне), регулирование структуры интересов, особенно потребительских и т. д.
Социокультурное регулирование может быть связано (а) с растягиванием периода социальных новаций и снижением интенсивности их потока; (б) с попытками воздействия на индивидуальное и групповое сознание с целью приспособить его или помочь ему приспособиться к происходящим социальным трансформациям; (в) с предотвращением нежелательных изменений этого сознания; (г) с предотвращением проникновения нежелательных социальных новаций. Социокультурное регулирование может осуществляться и посредством нахождения некоей меры между дозированием нежелательных социокультурных воздействий и интенсификацией воздействий желательных.
Определенные способы и формы (социо)культурного регулирования вступают в противоречие с технологиями власти, отчасти нивелируют, смягчают их действие. Иначе говоря, акцент на социокультурном регулировании может привести к тому, что станет менее эффективным воздействие технологическое.
Весьма интересная проблема - соотношение и взаимосвязь социокультурного регулирования и культурных инсценировок. Согласно Л.Г.Ионину, нормальный процесс становления культурных форм начинается с формирования социального интереса. Затем происходит его осознание, потом происходит доктринальное оформление этого интереса. Однако в ситуации когда у подавляющего большинства членов общества утрачена идентификация и, следовательно, более или менее осознанное представление о собственном интересе, этот процесс становления и развертывания культурных форм неизбежно становится иным. Некие культурные формы, существующие в обществе в зародышевом состоянии в условиях отсутствия соответствующего социального интереса, или 'свободно парящие формы', предлагают себя каждому, кто обеспокоен поиском идентичности. Процесс, таким образом, не начинается формированием социального интереса, а завершается им. Это процесс Ионин и называет процессом культурного инсценирования, или культурной инсценировкой [11].
Прежде всего отметим, что даже идентификация культурных инсценировок в окружающем нас культурном пространстве является порой непростой задачей. Скажем, стиляги - инсценировка или нет?

[11] См.: Ионин Л.Г. Социология культуры. М.: 1996. - С.215-216.

181



Л.Г.Ионин характеризует стиляг как носителей некоторой новой стилистики жизни, противостоящей официальной [12], и это, конечно, вполне справедливо. При этом практические все параметры движения стиляг (форма одежды, постоянность траекторий перемещения и привязка к определенным точкам в топографии города и т. п.) соответствуют параметром 'культурной инсценировки', которое известный культуролог, социолог и философ весьма подробно раскрывает в своей книге 'Социология культуры' [13].
В контексте нашего анализа нас интересуют прежде всего культурные инсценировки власти и их место в практиках социокультурного регулирования как определенной альтернативы макротехнологическим воздействиям и дисциплинарным практикам власти. Как представляется, власть располагает практически неограниченными возможностями для вбрасывания в социум культурных форм, за которыми, в момент их представления социуму, не стоит никакого оформленного социального интереса (не говоря уже о коллективном интересе) и осуществления тем самым программ культурного инсценирования.
И здесь крайне важно, определить: а, собственно, чей социальный интерес заложен и реализуется в предлагаемых и продвигаемых властью посредством социокультурных инсценировок формах? Неких социальных групп, мятущихся в отсутствии осознанных интересов и нуждающихся лишь в форме, чтобы их институционализировать? Или же неких акторов власти, предлагающих эти формы? Скажем, такая форма, как комсомольская свадьба, - это 'свободно парящая' форма, призванная ответить на какие-то интересы социальных групп? Или это нечто, отвечающего интересу власти, а для тех-кто-под властью - это своеобразная культурная ловушка? Безалкогольная свадьба, мертворожденное дитя горбачевской антиалкогольной кампании, - это форма, которая улавливает коллективные интересы, растворенные в ткани социальности, не оформленные, но потенциально оформляемые? Или некая культурная фикция власти? Собственно, мы лишь пытаемся аргументировать мысль, что за некоей культурной формой, предлагаемой социуму в процессе инсценировки, вполне может стоять только интерес власти и никакой иной (при том что специфика нашей проблематики просто обязывает нас жестко дифференцировать властный интерес и интерес социальный). И что в данном случае есть основания говорить об инсценировках в самом прямом смысле слова, поскольку во властных проектах культурного инсцинирования можно идентифицировать авторов идеи, дирижеров и участников акта инсценировки, ее, так сказать, субъектов.

[12] Более того, Л.Г.Ионин полагает, что стиляги, бросив вызов советской серости, сделали попытку революции 'снизу', причем не политической революции, а революции стиля (см.: Ионин Л.Г. Социология культуры. М.: 1996. - С.165).
[13] Там же. - С.216-218.

182



Наконец, следует заметить, что, в контексте ионинского понимания инсценировки культурной формы как попытки поиска идентичности, составной части процесса обнаружения и осознания индивидов собственного интереса как индивида и как члена группы [14], вполне возможно использование той или иной маргинальной культурной формы именно для самоидентификации индивида в качестве человека сопротивляющегося, нон-конформиста, индивида, независимого от власти и ее эманаций. Это, безусловно, может рассматриваться и как идентификация, и как социальный интерес - и как акт социокультурного сопротивления.
При всей разумности вектора движения от жестких макротехнологический способов воздействия на повседневность к социокультурному контролю и регулированию, надо осознавать, что смягчение ограничений означало эрозию технологий запрета и потенциальный подрыв властью неких оснований собственного существования. Иными словами, если власть делает ставку на социокультурное регулирование, она должна меняться сама, становясь все менее 'макротехнологичной'. Меняться таким образом, чтобы основой ее воспроизводства и условием ее выживания становились не жесткие макротехнологии, а действие более сложных многоуровневых дисциплинарных и регулятивных механизмов. Способна ли власть на подобное самообновление - большой вопрос.
Для поздней советской и российской власти обращение к тем или иным элементам стратегии социокультурного регулирования было не осознанным, а реактивным актом. Социокультурное регулирование возникает как реакция на неэффективность жестких ограничительных и запретительных технологий в сфере культуры и повседневности - и как следствие осознания властью этой неэффективности. В свою очередь, рецидивные обращения к жестким технологиям власти, вторжения в повседневность с теми или иными императивами, претендующими на элиминирование или переструктуризацию тех или параметров повседневного существования людей, являются результатом неудовлетворенности власти результатами стратегии регулирования. К подобным рецидивам можно, в частности, отнести антиалкогольную кампанию 1985 г. и, что главное, методы и технологические инструменты, при помощи которых осуществлялись постулированные цели.
Существенной проблемой является определение адекватных и реалистичных пределов социокультурного регулирования, в частности, сферы повседневного существования людей, в современном обществе с развитой социальной инфраструктурой и обладающими гро-

[14] Там же. - С.224.

183



мадными возможностями воздействия на сознание людей электронными СМИ. Чрезвычайно важно наметить пути выработки механизмов культурной интеграции российского общества (рассматривая последнее не столько как достижимую в обозримом будущем цель, сколько в качестве необходимого для сохранения страны процесса). Наконец, следует обеспечить возвращение власти в повседневность там, где ее присутствие необходимо и откуда она ушла, и элиминации дезорганизующих эффектов властного вмешательства там, где это вмешательство пагубно для социума. Столь же необходимо осовременивание способов и механизмов властного дисциплинирования, без чего сложно представить себе переход от общества авторитарного к демократически выстроенному гражданскому обществу.

184


Власть и повседневность в постсоветской России. -
В кн.: 'Новые идеи в социальной философии'. М.: ИФ РАН, 2006, с. 162-184.





















































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве