Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
С.А.Королев
Власть и повседневность:
социально-философский взгляд
 
Исследование повседневности до сих пор оставалось прерогативой феноменологов историков и, с некоторых пор, представителей сравнительно нового научного направления, именуемого социальной эпистемологией. Стремясь найти подходы к анализу этого пласта общественной жизни с позиций социального философа, автор обращает особое внимание на проблематику, которую можно было бы обозначить как 'повседневность и власть'.

1. Специфика современной российской власти

1. Понимание власти. Ключевым понятием при рас-смотрении феномена власти для автора является понятие технологий власти, введенное в этом смысле, насколько известно, М.Фуко и в отечественной философии наиболее продуктивно использованное В.А.Подорогой. Основное значение публикаций этого исследователя заключается в выявлении технологической сущности российского пространства, адаптации фукианской методологии к реалиям России, в выработке собственной, не сводимой к идеями Фуко, техники и стратегии исследования феномена власти в России [1].

[1] Некоторые из этих идей были акцентированы В.А.Подорогой в процессе сотрудничества с автором данного раздела в первой половине 1990-х (см.: Бессознательное власти. Беседа с В.А.Подорогой // Бюрократия и общество, М.: 1991; Подорога В.А. Феномен власти. Беседа с С.А.Королевым // Философские науки, 1993. - ? 1-3; Подорога В.А. Россия. XX век. Власть. Беседа с С.А.Королевым // Дружба народов, 1994. - ? 3).

49



Специфика российской власти, как о том многократно писал автор, предопределена в значительной мере ее исторической генетикой, как и особенности российского пространства власти, тех макро- и микротехнологических констант, в которых обречена развиваться российская, в частности, постсоветская повседневность [2]. Автор стремится исследовать проявления власти в России/СССР/России именно как системы технологий власти и дисциплинарных механизмов, исходя из того, что технологии власти в подобном понимании существуют независимо от политически оформленных властных отношений [3]. Подобный подход позволяет, в частности, дифференцировать эманации государства или того или иного рода политического режима - и власти, избежать их если не отождествления, то 'слипания', найти оптику для рассмотрения мельчайших проявлений власти, того, что автор называет микрособытиями, демистифицировать власть, очистить ее от политического и идеологического камуфляжа, проанализировать соотношение власти на микро- и макроуровнях, зафиксировать формы и способы ее экспансии в социуме, рассмотреть опыты по формированию разного рода властных пространств (в том числе террористического пространства в первые послеоктябрьские десятилетия и идеальных дисциплинарных пространств, создававшихся, например, А.С.Макаренко [4]) и т. д.
Существенное значение для понимания динамики взаимоотношений власти и субъектов, раскрывающихся в пространстве повседневной жизни, имеет концепция дисциплинарного общества М.Фуко. Последний глубоко исследовал механизм действия современных дисциплинарных, то есть ориентированных на косвенное воздействие на человеческое тело, технологий власти и проанализировал механизмы функционирования некоторых структур власти, где эти технологии проявляют себя в полной мере (школа, армия, психиатрическая больница, тюрьма). Многое в фукианской методологии с определенными коррективами и оговорками может быть использовано при анализе российской (в том числе и постсоветской) повседневности (особенно, конечно, если речь идет о повседневной жизни микросоциумов, которые регулируются порой жесткими, но все же косвенными, ненасильственными, дисциплинарными способами). Тем более что сам Фуко полагал, что отношения власти в Советском Союзе, по всяком случае, на микрофизическом уровне, ничем не отличаются от отношений власти в странах, которые называют капиталисти-

[2] Подробно об этом см.: Королев С.А. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. М.: Институт философии РАН, 1997.
[3] См.: Бессознательное власти. Беседа c В.А.Подорогой. - С.56.
[4] Автором был осуществлен детальный анализ технологического устройства трудкоммуны им. Дзержинского, возглавлявшейся А.С.Макаренко. См.: Королев С.А. Трудкоммуна. Фабрика автоматической дисциплины // Философские науки, 2003. - ? 1 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_0904214922 .

50



ческими, и что советская власть использовала в своих целях все дисциплины существования (военную, школьную и т. д.), добавив как ним нечто новое - партийную дисциплину[5] (наша точка зрения на эту проблему будет обоснована чуть позже).

2. Способы воздействия власти на социум. Макротехнологии. Можно выделить три основных способа влияния власти на российскую повседневность:
а) посредством макротехнологических воздействий;
б) с помощью дисциплинарных технологий;
в) осуществляя социокультурное регулирование.
Набор макротехнологий, при помощи которых власть на протяжении столетий стягивала и структурировала российское пространство, изменялся достаточно медленно; ядро его оставалось неизменным по крайней мере до конца советской эпохи. Если говорить советском периоде российской истории, то доминирующими, своего рода системообразующими элементами технологической структуры, были (1) технологии локализации (инструментами которой являлись институты крепостного права в Московской Руси - Российской империи, особый паспортный режим, прописка, 'невидимые очереди' на получения жилья по месту жительства и месту работы в СССР [6], режим разрешительной регистрации в постсоветское время и т.д.); (2) технологии манипулирования дефицитом (жилья, продовольствия, культурных ценностей, возможностей получить образование и т. д.; горбачевская антиалкогольная кампания была, в сущности, ни чем иным, как попыткой искусственно интегрировать алкоголь в стратегию распоряжения, распределения и манипулирования дефицитом); (3) технологии индоктринации (идеологическая обработка населения, пропаганда, навязывание образцов мышления и поведения, все то, что сегодня принято называть пиаром); (4) технологии изоляции (тюрьма); (5) технологии изъятия (прежде всего, призыв на воинскую службу).
Каждая из названных технологий и все они в совокупности формируют режим социальных отношений, который вступает в противоречие со сложившимися в обществе или в отдельных сегментах общества культурными ориентациями, системами ценностей (хотя, формируя систему социальных отношений, власть вступает в конфликт с действующими структурами социальности также). Иными словами, практически любая макротехнология явля-

[5] См.: Кола, Доминик. Фуко и Советский Союз // В кн.: Мишель Фуко и Россия. Сб. статей. СПб. - М.: 200. - С.227-228.
[6] Классификация очередей на спонтанные и административные, с выделением среди последних так называемых 'невидимых' очередей (за квартирами, машинами, мебелью и т.д.), дана в работе: Zemtzov I. Encyclopedia of Soviet Life. - New Brunswick; London, 1991.

51



ется инструментом, порождающим, воспроизводящим и обостряющим того или иного рода социальные и/или социокультурные противоречия.
Данная выше классификация властных технологий, представляет собой, разумеется, типологическое различение. Реальное действие власти, направленное на решение глобальных задач, носит кумулятивный характер и, как правило, основано на сочетании различных технологических инструментов и операций, концентрируемых в том или ином сегменте пространства власти или той или иной точке приложения технологических усилий. Если говорить о повседневности, о прямом, причем насильственном, воздействии власти на повседневную жизнь, то военные поселения XIX века и советские колхозы - наиболее масштабные проекты подобной перекройки и перестройки повседневной жизни в российской истории (осуществляемой, что существенно, вне перехода от одной социальной системы к другой, вне революционных трансформаций и катаклизмов, а расчетливым и спланированным действием власти).
Особое место в контексте такого рода концептуализации занимает интерпретация технологий локализации как ключевого элемента властной, технологической структуры, традиционно обеспечивавшего целостность пространства власти в России и эффективность властных воздействий [7].
Ситуация перманентного дефицита, недостатка жизненных ресурсов, переходящая в голод, - типичная ситуация для России на протяжении веков, связанная отчасти с неблагоприятными климатическими условиями, отчасти с архаической системой общественных отношений. Однако мы говорим о стратегии власти, о монополизации права распоряжаться имеющимися ресурсами, использовать это распоряжение в качестве карательного инструмента, для подчинения индивидов, социальных групп и человеческие множеств. В.А.Подорога, характеризуя макрополитику имперского типа власти, замечает, что 'она базировалась на избыточности видимых природных и людских ресурсов; она даже достигла неких форм спонтанной искусности в разработке стратегий дефицита как политических стратегий (особенно эффективной оказалась политическая и идеологическая манипуляция продуктами первой необходимости). Эта власть дает своему подданному право на жизнь, но только в той мере, в какой он остается ее вечным должником:' [8]
Вспомним только голод на Украине 1932-1933 гг., вызванный в значительной мере искусственно: люди бежали из голодающих районов и умирали на улицах, так как у них не было карточек. Укажем также на искусственный дефицит земли, выделяемой в пользование гражданам: пресловутые шесть

[7] Проблематика локализации весьма подробно рассмотрена в уже упоминавшейся выше монографии автора 'Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России' (М.: Институт философии РАН, 1997) и ряде других публикаций, поэтому здесь нет необходимости останавливаться на этом сюжете подробно.
[8] Подорога В.А. Феномен власти. Беседа с С.А.Королевым // Философские науки, 1993. - ? 1-3. - С.50.

52



соток в стране, составлявшей, как известно, когда-то одну шестую часть суши.
Если говорить о чем-то, что стало 'изобретением' советской системы в сфере технологий власти, технологической инновацией, то следует сказать о массовом терроре как систематической практике власти (в прошлом царской/имперской России были лишь отдельные всплески массового террора в отношении своих подданных, например, во времена Ивана Грозного).

3. Технологии власти и механизмы контроля. Существенным элементом властной структуры, наряду с технологиями власти, являются механизмы контроля. В целом контроль - это кумулятивное действие всех не-властных структур общества, плюс действие контролирующих инстанций самой власти. Кумулятивное - это значит моральное, идеологическое, институциональное контролирование.
Особенность России - слабость механизмов контроля по сравнению с технологиями власти (на что не раз обращал внимание В.А.Подорога) и нераздельность власти и контроля: основной инстанцией, которая контролирует, является сама власть [9]. Соответственно, основным инструмент властного контроля в социуме с явно выраженной гипертрофией власти становится давление макротехнологий или вообще технологических систем более высокого уровня. Если в цивилизованном обществе доминируют механизмы контроля гражданского общества, то в России, напротив, - властного контроля. Когда где-нибудь на Западе государственный чиновник, партийный функционер или руководитель компании совершает противозаконные действия, государство оказывается перед необходимостью применить к нему определенные формы принуждения; если же этого не происходит, государственные и властные институты уклоняются от выполнения этой своей функции, то общество, через неподконтрольные государству и независимые от него СМИ, может воздействовать на власть, инициировав, например, политический или коррупционный скандал, который создаст реальную угрозу репутации правительству, партии или компании.
В России средства контроля, имеющиеся у гражданского общества, весьма ограничены. Более того, определенной эрозии подвергаются традиционные для российского общества механизмы властного контроля, в частности, микропространств. Один из наиболее мощных векторов развития власти, ее извечное стремление - выйти из сферы действия механизмов контроля. Как

[9] Позволю себе воспроизвести здесь весьма оригинальную мысль В.А.Подороги, высказанную в свое время в беседе с автором этой статьи и в существенной мере проясняющей соотношение технологий власти и механизмов контроля: 'Механизмы контроля - это как бы авторефлексия самих структур власти, а технологии власти сами по себе - это своего рода бессознательное власти'.

53



раз в постсоветский период властные системы на микроуровне, выходя из-под действия макротехнологий, становится практически неконтролируемыми.

4. Заданность векторов жизнедеятельности. Важно зафиксировать ситуацию заданности параметров того, что феноменологи называют интерсубъективным миром, генетическими и конкретно-историческими особенностями того или иного пространства власти, изначально технологически ограничивающего возможности свободного построения индивидом своего жизненного мира и сужающего набор 'форм жизни' (Э.Гуссерль), возможных и реализуемых в российском социуме.
Можно говорить о своеобразной канализации жизнедеятельности индивида системой властных технологий. Замечу, что П.Бергер и Т.Лукман используют понятие 'социальная канализация', правда, в достаточно ограниченном контексте и в весьма ограниченном смысле (речь идет о социальной канализации сексуальности и питания; при этом социальная канализация рассматривается как результат успешной социализации, т.е. есть как следствие добровольного, совершаемого вне прямого давления, выбора индивида - последний не способен, например, к сексуальному функционированию с 'ложным' сексуальным объектом, и его может стошнить при встрече с 'ложной' пищей) [10].
Мы же говорим о властной канализации, т.е. ограничении спектра социального выбора коридорами, жестко прочерченными властью. Так, в СССР в разное время предосудительным, а часто и недопустимым считалось вступление в сексуальные отношения с не одобряемым властью сексуальным объектом: 'классово чуждыми' лицами, иностранцами, женатыми мужчинами/замужними женщинами, лицами своего пола, в каких-то географических регионах и национальных культурах - с представителями чужого клана или народности и т. п.
Регламентация питания в советской, атеистической, России [11] не была столь жесткой. Но явление как таковое имело место. Достаточно вспомнить принудительное введение в общепите так называемых 'рыбных дней' (помнится, по четвергам). В советское время появлялись многочисленные статьи специалистов по питанию из различных НИИ, сообщавших гражданам о небезусловной полезности черной икры и исключительной ценности морской капусты как продукта питания (технологии, которые мы отнесли бы к социокультурному регулированию). Тем не менее, нормально социализированный советский гражданин предпочитал все же употреблять - по мере возможностей - икру и прочие деликатесы, не говоря уже о мясе.

[10] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: 'Медиум', 1995. - С. 292.
[11] Проблема религиозной регламентации питания (посты и т.д.) лежит за рамками данного исследования.

54



Такой же формой социокультурного регулирования, в данном случае регулирования потребления спиртных напитков, было создание в московских гастрономах первой половины 80-х возможностей для того, чтобы выпить за стойкой, где продавались соки, шампанского, из того же не очень чисто вымытого граненого стакана. Полное осуществление этой, вполне имеющей право на существование программы, было пресечено началом горбачевской антиалкогольной кампании.
Кроме того, пространство повседневной жизни было определенным образом зонировано, и в нем выделялись сегменты, где формальные требования к разного рода социокультурным проявлениям были значительно жестче. Например, известно, что в известный период времени женщинам - сотрудницам государственных учреждений и некоторых партийных органов запрещалось ходить на работу в брючных костюмах. Известна почти апокрифическая история об одном из первых секретарей Ленинградского обкома КПСС, который категорически запрещал появление на местном телевидении бородатых мужчин и собак. Власть поддерживает представление о некой сакральности зон, приближенных к ней или особо важных для нее; по тем же резонам сегодня бескровный захват сторонниками радикальной оппозиции приемной президента рассматривается властью как несравненно более тяжкое преступление, чем, например, нападение неидентифицированных молодых людей на тех же лимоновцев, осуществленное с использованием арматуры и бейсбольных бит, т. е. с применением прямого физического насилия.
Равным образом существует система предрассудков и предубеждений, проявляющаяся в этой сфере, в основном связанная с традиционалистским сознанием, определенные коллективные представления, о том, что вписывается в контекст того или иного общества, а что нет, какие продукты 'правильны', а от каких, употребляя термин Бергера и Лукмана, нормального человека должно стошнить. Вспоминается один характерный эпизод. В ситуации, когда власть вела пропагандистскую войну против 'гусинского' НТВ, в СМИ была раскручена информация о какой-то презентации, где руководству и журналистам компании подавалась фуа-гра. Апеллировали к массовому потребителю информации, для которого еще с советских времен фуа-гра и все прочее иноземные деликатесы были социально маркированы как проявления чуждого (классово, социально) образа жизни и иностранного (социокультурно) влияния. Употребление фуа-гра (проще говоря, гусиной печенки) было в социокультурных контекстах постсоветской (но во многих измерениях еще совершенно советской) России своего рода компроматом. В сознании населения еще оставались рудиментарные представления о зажравшихся буржуях и о том, чем именно они 'зажирались': революционное 'ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй' сме-

55



нилось предубеждением и ненавистью к устрицам, трюфелям и различным 'новорусским' изыскам типа фуа-гра.
Таким образом 'каналы' в нашем понимании были не результатом успешно осуществленной социализации индивида, а пролагались вдоль силовых векторов пространства власти; пересечение последних было опасным или невозможным. Индивиды, нарушающие установленные властью табу, становились объектами жесткого технологического воздействия. Интерсубъективный мир внезапно обрывался, заканчивался там, где власть считала необходимым положить ему предел.
Успешно социализированный советский гражданин знал, что как бы его ни обделили, как бы ни обидели - чиновники в госучреждениях, милиция, соседи, начальство на работе - нельзя протестовать на улице, но можно писать жалобы на начальство в партийные и государственные инстанции и даже обратиться в суд.
Иными словами, властная канализация - это совсем не то, что Бергер и Лукман называют упорядоченной реальностью, то есть реальностью, феномены которой уже систематизированы в образцах, которые кажутся независимыми от понимания индивида и которые налагаются на него [12]. Ибо, когда мы говорим о властной канализации, мы констатируем не только наличие некоего конституированного порядка объектов, но и не можем обойтись без, используя снова оборот Бергера и Лукмана, 'дальнейшего исследования оснований этой реальности', то есть выявления тех сил, которые предопределили изначально 'данный' индивиду порядок объектов или ответа на вопрос, почему одни объективации становятся доминирующими, а другие - периферийными? При ближайшем рассмотрении главной среди этих сил оказывается власть.
Специфика российской повседневности в значительной степени обусловлена исторической генетикой структур власти; в свою очередь реализуемые индивидами и группами 'формы жизни', имеющийся у них коридор повседневных возможностей детерминирован действием властных технологий, прежде всего макротехнологий (речь идет о воздействии технологий локализации, стратегии дефицита, индоктринации и т. д.). Так, у русского крепостного крестьянина, у советского колхозника 30-50-х гг., у рядового советского гражданина, стоящего в очереди на получение квартиры в исполкоме, у строителя-мигранта в современной Москве, притесняемого, преследуемого и обираемого милицией, нет и не может быть возможностей 'находиться в определенной им самим физической и социокультурной среде', о чем писал в свое время А.Шюц; все они помещены в определенного рода пространство

[12] 'Реальность повседневной жизни оказывается уже объективированной, т.е. конституированной порядком объектов, которые были обозначены как объекты до моего появления на сцене' (Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. С. 41).

56



власти и превращены в объекты чрезвычайно мощных в России технологий локализации.

5. Типология власти. Когда мы пытаемся выявить особенности воздействия власти на повседневность, важно рассматривать эту проблему в контексте типологии власти, прежде всего ее дифференциации на активную и реактивную власть.
Концепт реактивной власти не столь употребителен в социально-философской литературе и, как представляется, еще не применялся при анализе повседневности современной России (хотя на некоторые параметры реактивной власти обращалось определенное внимание, например, на практики постоянного зондажа общества [13]). Использование упомянутого концепта дает нам возможность рассмотреть российскую повседневность именно как своеобразную 'машину' взаимодействия власти и граждан, зависимых от власти, но имеющих возможность в известной степени влиять на нее.
Необходимо специально акцентировать внимание на том, что, при всех недостатках реактивной власти как типа и как модели, анализ механизмов взаимодействия власти и тех-кто-под-властью в пространстве повседневности актуализируется именно в ситуации власти реактивной, постоянно зондирующей социум и порой весьма чутко реагирующей на приходящие от него ответные импульсы. Последнее имеет непосредственное отношение к ситуации современной России, где власть приблизительно с середины 90-х годов обрела многие качества реактивной власти.
При анализе российской власти следует иметь в виду, что пагубным для социума является не только грубое и необоснованное вторжение власти в сферу повседневности, приводящее к ее (повседневности) деформации и дезорганизации (типа антиалкогольной кампании первых лет перестройки), но также утрата качества реактивности, самоустранение власти от регулятивных функций, угасание интереса к тому, что происходит на микроуровнях социальности, предоставление индивидам возможности решать проблемы своего выживания и выстраивания повседневной жизни исключительно посредством стихийной самоорганизации.

2. Советская повседневность: контроль и безразличие

1. Специфика гиперномии советского типа. Советская система была системой гиперконтроля за всеми проявлениями социальности, предельной регламентации поведения индивида, социальных групп, человеческих множеств любого рода. А.И.Ракитов констатирует, что одной из основных целей большевистских лидеров - конструкторов советского общества - было создание

[13] См.: 'Хорошее общество'. Социальное конструирование приемлемого для жизни общества. М.: ИФ РАН, 2003.

57



системы универсального централизованного планирования, контроля и регламентации производства, управления, распределения, духовно-культурной, личной и общественной жизни, образования и других видов социально значимой деятельности. 'Планируемость, контроль и регламентация в подобных масштабах и подобной полноте, - замечает философ, - исторически беспрецедентны' [14].
Этот контроль простирался до самых укромных закоулков частной жизни, до самых потаенных складок социальности являлся одной из самых тягостных особенностей советской системы. 'Насилие над душой и бытом человека, творившееся в его семье, в его углу, - писал выдающийся русский философ Г.П.Федотов, - было мучительнее всякой нищеты и политического бесправия' [15].
Фуко отметил удивительный парадокс советской системы, заключавшийся в сочетании гиперконтроля и полного безразличия к жизни человека: 'В Советском Союзе и Китае очень высок уровень контроля за личной жизнью индивидов. Кажется, что нет ничего в жизни индивида, к чему правительство было бы равнодушно. Советская власть истребила шестнадцать миллионов человек, чтобы построить социализм. Массовое истребление людей и контроль за жизнью индивида - две фундаментальные характеристики современных обществ' [16].
В нашей литературе достаточно часто приводится высказывание Р.Дарендорфа относительно того, что в посткоммунистических обществах прежняя гиперномия (сверхнормированность) периода расцвета коммунистических режимов сменилась аномией (отсутствием норм и их рассогласованием) [17]. Существенным вопросом, однако, является то, какими технологическими средствами была обеспечена эта изначальная гиперномия. Иными словами, как соотносились микро- и макротехнологии в процессе обеспечения советской гиперрегламентации. Только понимание этого аспекта проблемы может дать возможность понять также и природу последующей аномии.
Не могу полностью солидаризироваться с уже приводившимся выше высказыванием М.Фуко о том, что отношения власти в Советском Союзе, во всяком случае, на микрофизическом уровне, ничем не отличались от отношений власти в странах, которые называли капиталистическими, и что советская власть использовала в своих целях все дисциплины существования. То,

[14] Ракитов А. И. Новый подход к взаимосвязи истории, информации и культуры: пример России // Вопросы философии.- 1994. - ? 4.
[15] Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры. - Т.2. М.: 1992. - С.83-84.
[16] См.::Кола, Доминик. Фуко и Советский Союз. // В кн.: Мишель Фуко и Россия. Сб. статей. СПб. - М.: 2001. -С.232-233.
[17] Дарендорф Р. Письмо польскому другу // Путь. - 1994. - ? 3.

58



что советская власть 'использовала все', - это, как мне кажется, не подлежит сомнению. Но советская микрофизика, скажем, дисциплинирование на советском и на капиталистическом предприятии - это существенно разные феномены. Если в 'капиталистической' системе рабочий, нарушивший дисциплинарные установления, подлежал увольнению и временно терял источник существования, то в СССР, во-первых, меры дисциплинарного наказания носили комплексный, кумулятивный характер (поскольку источник власти и источник всех санкций был один): за увольнением следовало исключение из очереди на жилье, выселение из общежития, также могло последовать исключение из партии, если виновный состоял в ней. Далее, уволенный часто подлежал уголовному наказанию (уголовная ответственность за опоздание на работу, введенная в 1940 г., была лишь крайним, наиболее одиозным проявлением этой тенденции). Более того, он мог стать объектом преследования по абсолютно вымышленным политическими обвинениям, например как 'вредитель' и подвергнут репрессиям; вслед за ним часто репрессировались члены его семьи.
Эти различия, разумеется, детерминированы не социально-экономической 'пропастью' между 'капитализмом' и 'социализмом', а коренными различиями власти, властных пространств: тоталитарная террористическая власть, рассматривавшая человека как один из природных объектов и считающая нормой переработку исторического снова в природное [18] (В.А.Подорога), никогда не существовала за пределами так называемого 'социалистического лагеря'.
Иными словами, воздействие жестких макротехнологий на структуры микросоциальности в советской системе было несравнимо сильнее, чем в западных демократиях, и советская микрофизика, во всяком случае, до конца сталинского периода, существенно отличалась от микрофизики, которая была предметом описания М.Фуко.
Иными словами, гиперномия, о которой идет речь, была достигнута не столько дисциплинарными, сколько макротехнологическими методами. В СССР власть очень быстро утратила интерес к формированию дисциплинарных пространств, даже к экспериментам в этой области. Выяснилось, что насаждение формальной дисциплины не ведет к изменению сущности человека и не становится столь же эффективным средством обеспечения его послушания, как, скажем, массовая индоктринация населения, 'воспитание страхом' и, конечно же, традиционная система наказаний. Для власти дисциплина стала ритуалом, лишенным смысла, профанацией дела власти. Модель созданной А.С.Макаренко коммуны им. Дзержинского, как и модель существенно по-иному организованной болшевской трудкоммуны были сметены экспансией

[18] Бессознательное власти. Беседа с В.А.Подорогой. - С.60.

59



ГУЛАГа. Нет резона перевоспитывать или, в других терминах, дисциплинировать.
Если дисциплина предполагает одновременное увеличение как послушности, так и полезности всех элементов социальной системы, оптимизирует ее, создает новые экономии времени и ресурсов (как указывал на то Фуко [19]), то ГУЛАГ основан на безудержной растрате человеческих и природных ресурсов и ни в какой экономии (как и полезности входящих в него элементов) не нуждается. Что же касается послушания, то оно достигается прямым и предельно жестким воздействием на человеческое тело. Если дисциплина - это стратегия нормализации, но ГУЛАГ - это унификация за гранью нормы.
Советскую систему взаимодействия микропространства и макропростраства, скорее, можно было сравнить (да и то с большой натяжкой, учитывая отсутствие в Европе ГУЛАГа и механизма переработки человеческого в природное) с технологическими системами европейского средневековья, когда человек, исключенный из цеха ремесленников, был обречен стать бродягой и в качестве такового, объектом самых жестких властных макротехнологий или, в лучшем случае, превратиться в солдата.

2. Ломка базовых параметров повседневности. Повседневность включает в себя несколько базовых измерений: (1) дом, (2) семья, воспитание детей; (3) труд; (4) потребление; (5) сексуальные отношения; (6) язык; (7) ритуал (от форм презентации власти до осознанно или неосознанно поддерживаемых семейных ритуалов) [20]. Наконец, следует специально сказать о значении социальной ауры (страх - свобода самовыражения, независимость - обязательное выражение лояльности власти как часть повседневности и т.д.) и стилистике жизни в целом (моностилистическая культура - полистилистическая культура, хотя в рамках каждой из этих моделей может быть множество различных с точки зрения конкретного наполнения структур).
После Октябрьской революции все измерения повседневного существования людей были самым радикальным образом перекроены. Жизнь самостоятельного хозяина, имевшего собственный дом и землю (а это было все российское крестьянство, составлявшее подавляющее большинство населения страны), значительной части мещанства, предпринимательского класса и дворянства, - заменило существование в общежитиях, бараках и коммунальных квартирах.

[19] Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999. - С.308, 320.
[20] Н.Н.Козлова, использовавшая метод case study для анализа советской повседневности и семейную переписку как источник для подобного рода исследований, отмечала, что такого рода переписка, превратившееся в наше время в 'уходящую натуру', в культуре недавнего времени являлась 'одним из ритуалов, которые и создают то, что мы называем семьей' (см.: Козлова Н.Н. Сцены из частной жизни периода "застоя": семейная переписка // Журнал социологии и социальной антропологии. - 1999. - 2(3) ).

60



Известно, что среди многочисленных концепций организации 'pеволюционизиpованного' жизненного пространства людей, предлагавшихся в первые послеpеволюционные годы, была и идея города/дома-сада, воспетая Маяковским, и замысел гигантского дома-коммуны, и наброски некоего переходного пространства, создаваемого как бы в ожидании того, пока рядовой, массовый человек дозреет до новых форм общежития. По-видимому, вполне обоснован вывод Е.Ю.Герасимовой о том, что массовое расселение в коммунальные квартиры не являлось изначальным идеологическим проектом советской власти, а стало непредвиденным результатом взаимодействий стратегий государства в жилищной сфере и тактик решения жилищного вопроса горожанами в контексте сложившейся до революции социально-пространственной структуры города и становления нового общества [21]. Много позже, уже в послесталинский период, появились отдельные квартиры для массового потребителя, которые давали возможность частичной эмансипации от власти в непосредственном жизненном пространстве [22]. И тем не менее в устройстве своего непосредственного жизненного пространства подавляющая часть населения страны была поставлена в прямую и жесткую зависимость от власти (очереди на получение жилья по месту работы и месту жительства, режим прописки и т.д.).
Другие параметры навязанной постреволюционной (постнэповской) повседневности также хорошо известны; перечислим их кратко. В воспитании детей центр тяжести был перенесен из семьи в общественные институты: детский сад и школу.
Труд стал работой на единственного всеобщего собственника и единственного тотального работодателя; труд и материальный интерес были разделены, во всяком случае, де-факто. Более того, с известного момента труд стал не частным делом гражданина, сферой его выбора, а государственно регулируемым и обязательным. Учащихся техникумов и студентов вузов после окончания учебы ожидало распределение. Расширялась сфера принудительного труда.
Потребление было жестко регламентировано, и подавляющее большинство граждан было ограничено необходимым минимумом, который, впрочем, власть не всегда могла и не всегда считала нужным обеспечить. Для многих, особенно в деревне, повседневность обернулась голодом или, во всяком случае, недоеданием. Было введено нормированное потребление (карточки), за-

[21] См.: Герасимова Е. Ю. Советская коммунальная квартира как социальный институт: историко-социологический анализ (на материалах Петрограда - Ленинграда, 1917-1991). Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук. СПб, 2000.
[22] Феномен деформирующего воздействие власти на организацию непосредственного жизненного пространства человека, на трансформацию этого пространства под властным давлением рассмотрен автором в очерке 'Двери' ('Знамя', 1995, ? 2 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_2703002144.phtml?p_ident=ltext_2703002144.p_1709023353 ).

61




тем сменившееся системой внекарточного дефицита. Очередь стала символом советской повседневности.
Сексуальные отношения, после небольшого всплеска постреволюционной свободы (вызванной рядом факторов - отменой церковного брака, уравниванием женщины в правах с мужчиной, общей аурой глобальной социальной ломки) были взяты властью под жесткий контроль [23].
Язык стал средством политической индоктринации и насаждения новых идеологических смыслов через новые термины и переосмысление и наполнение новым содержанием старых понятий.
И, что главное, - изменилась стилистика жизни: страх перед ничем не ограниченной в своих действиях машиной власти стал всеобщим, необходимость постоянно демонстрировать лояльность власти стало частью повседневной жизни в СССР.
Все эти глобальные изменения выстраивались постепенно, посредством и через множество актов власти, давящей на болевые точки повседневной жизни. Каждый шаг власти в избранном направлении вызывал веер типизаций-ответов, скрытое и открытое сопротивление, апелляции к самой же власти, попытки ускользания. Воинствующее безбожничество, фактический запрет крещения детей привел к тому, что детей крестили тайно, причем тайно не только от власти - часто бабушки крестили детей в тайне от партийных или просто передовых родителей. Запрещение абортов привело к превращению подпольных абортов в обычное явление, в реальность повседневной жизни.
Политика в области повседневности изменялась неожиданным и порой нерефлексированным самой властью образом. Запрет рождественских елок - и разрешение новогодних елок в канун 1936 года. Борьба с буржуазностью, 'мещанством', проповедь революционного аскетизма - и вдруг поворот к 'культурности', с занавесками на окнах и покупкой ширпотреба [24]. Однако ужесточение контроля, регламентация были доминирующим вектором, а все неожиданные послабления были обусловлены случайными и конъюнктурными обстоятельствами. Апогея эта тенденция достигла в послевоенный период: раздельное обучение в школах, введение школьной формы, необходи-

[23] Ужесточение контроля власти за проявлениями сексуальности в советском обществе и распад данной системы контроля после 1991 г. подробного проанализированы автором в статьях: Королев С.А. Сублиманты у власти: заметки о происхождении 'политической шизофрении' // Архетип. - 1995. - ? 1; Королев С.А. Россия. Конец века. Десублимация общества // Архетип. - 1995. - ? 2.
[24] Подробно этот поворот описан в статье: Волков В.В. Концепция культурности, 1935-38: Советская цивилизация и повседневность сталинского времени // Социологический журнал. 1996. - ? 1/2.

62



мость давать в газетах объявления по поводу возбуждения дел о разводе и т.д.
Описанные выше трансформации базовых параметров повседневности так или иначе связаны с социально-экономической, 'классовой' ломкой основ российского общества и возникновением явления, которое мы называем властной гиперномией. Но существуют еще некие национальные константы повседневности, связанные с национальной традицией и до известной степени безотносительные вектору социально-экономических трансформаций. В этом, национальном измерении, российская повседневность советского и постсоветского периода может быть охарактеризована:
(а) как пьяная повседневность (полагаю, эта позиция не нуждается в подробном обосновании) [25];
(б) как гулагоморфная повседневность, как повседневность пораженных в правах и искалеченных властью, физически или морально, людей (Россия - страна, где едва ли не каждый шестой 'сидел' и по которой прокатилась волна массового террора, аналогов которому в XX веке не было нигде в мире), и до сих пор многие города и населенные пункты России существуют в своеобразном симбиозе с примыкающими к ним 'зонами'.
(в) как криминализованная повседневность (криминализованная в смысле отсутствия восприятия закона как ценности и законопослушания как мотива социального поведения, в смысле стилистики жизни, влияния криминального начала на поведение, манеры, на разговорный язык и интонации речи и т. д.).
И если первая из обозначенных выше особенностей может быть связана с очень глубокой национальной традицией, то вторая - это результат некоего кумулятивного воздействия власти, ставшей в течение немногих - советских - десятилетий национальной особенностью. Третья же черта, присущая в том или иной степени советскому обществу, была гипертрофирована в последние полтора десятилетия и, видимо, только в этот период в полной мере стала национальной чертой повседневности.

3. Ослабление регламентации. В послесталинский период контроль и регламентация повседневности стали значительно менее жесткими. Власть предпринята попытку тотально нормализовать жизнь (в том числе и повседневную жизнь), очистив ее от наиболее одиозных черт сталинской эпохи, найти какие-то иные точки опоры и принципы жизнеустроения (не случайно именно в этот период появился 'Моральный кодекс строителя коммунизма').
Собственно, вполне закономерно и естественно, что ослабление контроля и некоторая либерализация начиналась не с политической системы и не с

[25] Известны целые деревни, где подавляющая часть жителей не работает и просто спивается, где дети начинают пить с четырех- пятилетнего возраста и где первоклашки являются в школу с запахом перегара (см., например: Келина С. Пьяное горе // Версты, 30 окт. - 1 ноя. 1999 г.

63



экономики, а с социокультурной сферы и с повседневности. В годы, когда расстреливали валютчика Рокотова, увидев в его деятельности нетерпимый, хотя и символический, вызов экономической безопасности страны, поэты и молодые люди собирались у памятника Маяковскому для чтения стихов, а год вторжения в Афганистан с целью удержать страну в орбите 'социалистической ориентации' был также годом приезда в СССР Элтона Джона и 'Бони М'.
Власть уже не реагировала на 'антисоветские разговоры' в курилках, на 'антисоветские' анекдоты, милиция не разгоняла очереди у магазинов, как это было в 30-е годы, но вела отчаянную борьбу со 'стилягами', позже - советскими хиппи и иными молодежными субкультурами. При этом в 1959 г. власти не побоялись провести американскую выставку в Москве.
Воздействие власти на повседневную жизнь все чаще принимало не характер насилия, а облик воспитательных мер. Хрущевский 'черный пиар', направленный против безбилетников (стенды 'Не проходите мимо' и карикатуры в автобусах, троллейбусах и трамваях), высмеивание 'чуждых явлений', сатира. Карикатуры в 'Крокодиле' и других советских изданиях дают представление о стилистике эпохи.
Сам механизм, система институций и контингент агентов власти, непосредственно осуществляющих воздействие на социум, стал постепенно видоизменяться, точнее, расширяться. В хрущевские времена, в годы, когда страна, по официальной версии, была 'к коммунизму на пути', появилась представления, что функции власти могут отправлять самодеятельные, то есть общественные объединения граждан. Народные дружины, ОКО, т.е. оперативные комсомольские отряды (описанные автором в ряде публикаций ) появились как общественный аналог силовых структур, созданных для упорядочивания локальных и микропространств.
В русле перемещения центра тяжести властных воздействий от насилия к воспитанию находилось и усиление акцентов на морали, за которой надзирали те же ОКО. Для членов КПСС 'аморалка' была чревата санкциями вплоть до лишения партбилета. Что касается дружинников, то они боролись не столько с преступниками, сколько со 'стилягами', 'длинноволосыми' и тунеядцами. В деятельности разного рода общественных помощников власти просматривались, наряду со всем прочим, две вещи которые следует особо отметить. Во-первых, возрождение, правда, в весьма специфическом виде, того, что Э.Канетти назвал появлением двойной массы или двухмассовой системой , расколом

[26] См., в частности: Королев С.А. Точки-в-хаосе. Микрособытие как квинтэссенция технологий власти // Архетип, 1996. - ? 2; Королев С.А. Недреманное ОКО. Технологии власти в микросоциуме // Независимая газета, 28 мая 1996 г.
[27] См.: Канетти Э. Масса и власть. М., 1997, с.72-73.


64



микросоциума на две части, одна из которых властным путем подавляет вторую (по этой модели поддерживалась дисциплина в закрытых военно-учебных заведениях имперской России [28], и эту же модель фактически реализует нынешняя власть, когда попустительствует дедовщине в армии). Во-вторых, в акциях ОКО, дружинников и т.д. вполне внятно осуществляется еще сталинская установка на десексуализацию слоя повседневной жизни.
Одновременно приверженность ценностям власти становится все более формальной и фиктивной.
Реалии брежневской эпохи, в силу краткости исторической дистанции, помнятся достаточно хорошо, и, очевидно, нет необходимости подробно их характеризовать. Конспективно, в назывном порядке, перечислим: овощные базы, выезды студентов, рабочих и научной интеллигенции 'на картошку', многолетние очереди на жилье, очереди в магазины и в магазинах, макулатурные 'Женщина в белом' и 'Три мушкетера', снятие студентов и школьников с занятий для торжественной встречи космонавтов и зарубежных гостей, распродажи промтоваров по предприятиям и учреждениям. 'Голубые огоньки' и 'Кабачок 13 стульев'. Анекдоты ('Самый короткий анекдот: коммунизм'). 'ГрОб' - занятия по гражданской обороне в вузах: как вести себя в случае начала ядерной войны. Военные кафедры в тех же вузах. 'Колбасные' электрички и автобусы, стремящиеся в Москву и в несколько других, более или менее сносно снабжаемых продуктами городов, - месть экономики за нарушение экономических законов. И, на стыке эпох, на выходе из социализма, - знаменитая антиалкогольная кампания (продажа крепких напитков с двух часов дня, очереди, рукоприкладство в отношении продавщиц, строго выполняющих установки вышестоящего начальства, вырубка виноградников ретивыми сторонниками генеральной линии, тайные, за запертыми дверями, выпивки в партийных домах отдыха, появление журнала 'Трезвость и культура', вырезание сцен употребления крепких напитков из художественных фильмов и оседание на полках фильмов, где обозначено легкомысленное, с точки зрения власти, отношение к пьянству - судьба рязановской 'Иронии судьбы').
Тем не менее, несмотря на все вышеперечисленное, неявно, подспудно советское общество движется в направлении полистилистического общества, хотя и не становясь еще обществом, где официально признан и социально легитимирован культурный плюрализм.
Эпоха 'развитого социализма' принесла более осторожное лавирование власти, сочетание всех методов воздействия - макротехнологических (прописка не отменена и даже не встает вопроса о ее отмене, хотя колхозникам уже разрешается получать паспорта и покидать колхозы), механизмов дисци-

[28] Подробнее см.: Королев С.А.. Истоки дедовщины: двухмассовая система как технологическая модель // Философские науки. - 2003. - ?? 6, 7, 8.
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402174150
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402181746
http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_1402183308

65



плинирования (особую роль здесь играет школа с ее октябрятскими, пионерскими и комсомольскими организациями и вузы), и даже некоторые попытки социокультурного регулирования (включая разного рода культурные инсценировки).
В этот же период становится очевидной фиктивность контроля и весьма малая эффективность технологического и дисциплинарного воздействия. К концу эпохи наступает весьма явственный кризис механизмов регулирования повседневной жизни: власть уже не в состоянии контролировать пространство повседневной жизни и обеспечивать нормальное (хотя бы по советскими меркам) его функционирование, а граждане все меньше готовы признавать право власти на регулирование и регламентацию их жизненных проявлений [29].

3. Социокультурное сопротивление и социокультурный раскол

Важнейшей и достаточно новой, в контексте социально-философского анализа повседневности, является проблематика социокультурного сопротивления. Социокультурное сопротивление - феномен, характерный прежде всего для авторитарного (если говорить о политическом и властном измерении) и моностилистического (с точки зрения культуры) общества. Длительность существования и укорененность этой традиции противостояния власти в России, многообразие форм ее проявления, по-видимому, в значительной мере связаны именно с многовековым и весьма жестким противодействием российской власти каким-либо формам политической или социальной оппозиции. Однако можно констатировать, что самосожжение раскольников в скитах в XVII-XVIII вв., картофельные бунты века XIX-го, 'стиляжничество' 50-х, отращивание длинных волос 'а ля 'Битлз' и ношение немыслимой ширины расклешенных брюк школьниками и студентами 60-70-х гг. XX века, перезапись песен Высоцкого с одного домашнего магнитофона на другой в разгар 'периода застоя' могут быть классифицированы как различные проявления одного и того же феномена, который мы связываем с понятием социокультурного сопротивления.
При анализе феномена социокультурного сопротивления чрезвычайно важными представляются веберовские понятия персональности и внутренней дистанции. Способность следовать своим принципам, не поддаваться

[29] Автор проанализировал этот феномен на материалах студенческого общежития и коммунальных структур - см.: Королев С.А. Студенческое общежитие 'периода застоя'. Эрозия регламентирующих технологий // Свободная мысль - XXI, 2003, ? 7 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2003201847 ; Королев С.А. Коммунальные структуры переходного времени: власть вне контроля? // Россия и современный мир, 2003, ? 2 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2403021648 .

66



давлению обыденности (и, что важно для нас, давлению власти на мир обыденного, повседневного), способность индивида игнорировать те образцы поведения, которые противоречат его жизненным принципам (и соответственно, определенные модели и механизмы властного дисциплинирования), - это, на наш взгляд, основа, ядро подобного сопротивления, не всегда отчетливого и видимого. А разного рода поведенческие вызовы и акты социокультурного эпатажа - это уже сопротивление следующего, второго уровня. Без того, что Вебер называл персональностью, без внутренней дистанции оно как таковое становится проблематичным.
В советской системе факты социокультурного сопротивления фиксируются с первых лет существования советского режима, фиксируются в самых неожиданных сегментах социальности и принимают порой неожиданные, курьезные формы. Отрицание настоящего и отсутствие перспектив в его изменении заставляло молодых либо создавать альтернативную систему ценностей, либо - уходить из жизни. Историк С.И.Быкова приводит факты, свидетельствующие о попытках вполне советской молодежи еще в 30-е годы противостоять тотальному влиянию идеологии и официальным мотивам поведения. Иногда студенты становились инициаторами создания групп и обществ, демонстративно отказывавшихся от признаваемых моральных ориентиров. Так, в г. Шуе студенты техникума политпросвещения, по донесениям информаторов за 1935 г., 'саботируют учебу, богемствуют, поют в общежитии 'Гимн смелой анархистской личности'; в Москве рабфаковцы кожевенного института организовали 'Свободную ассоциацию хулиганов' с лозунгом 'Хулиганы всех стран, соединяйтесь!'; в железнодорожном техникуме им. Андреева студент Козаков Н.Д. (1910 г.р.) создал 'Общество любителей выпить и закусить (ОЛЮВИЗ)' [30].
В 50-е годы отчетливо выраженной формой сопротивления официальным, навязываемым властью культурным и поведенческими стандартам стало появление так называемых стиляг. Это было предельно публичное и демонстративное выдвижение ряда культурных альтернатив: в одежде, в образе жизни, в речи. Л.Г.Ионин полагает даже, что стиляг можно назвать первыми диссидентами [31]. Если вернуться к изначальному значению понятия 'диссидент', то это, очевидно, так, хотя в контексте предлагаемого автором более

[30] См.: Быкова С.И. Между прошлым и будущим: повседневность 1930-х годов в интерпретации современников./В кн.: Образы власти в политической культуре России / Под ред. Е.Б.Шестопал. М.: МОНФ, 2000.
[31] Ионин Л.Г. Социология культуры. М.: 1996. - С.165.

67



жесткого различения между социокультурным и социальным сопротивлением с указанной точкой зрения можно, вероятно, поспорить [32].
Феномен самздата (о котором писалось много и подробно), несомненно, также следует рассматривать в контексте социокультурного сопротивления. Хотя в тоталитарном СССР самиздат развивался преимущественно как форма политического сопротивления и, безусловно, именно в качестве такого рассматривался и преследовался властью. Однако в нем была и культурная составляющая: автор может это засвидетельствовать как включенный в процесс наблюдатель, поскольку 'Собачье сердце' М.А.Булгакова и ряд других запрещенных властью художественных произведений были им впервые прочитаны в 70-е годы в машинописных копиях.
Однако существовали и менее очевидные, более размытые формы культурного сопротивления. Например, весьма отчетливо отмечаются симптомы скрытого, вялотекущего социокультурного сопротивления в годы хрущевского 'великого десятилетия'. В частности, практически во всех сегментах социума выражается ироничное отношение к пропагандистским кампаниям власти. Примером может быть отношение к кампании по насаждению в СССР (насаждению в прямом и переносном смыслах) кукурузы. Граждане страны, очевидно, ничего не имели против кукурузы как таковой, но не принимали технологий навязывания и оголтелой псевдопросветительской пропаганды (бесчисленное количество статей в прессе и сюжетов по радио и телевидению, магазины 'Кукуруза' и 'Кукурузница', мультфильмы 'Чародейка', огромное количество фотографий тех или иных лиц - от Никиты Сергеевича до знатных звеньевых и передовиков сельского хозяйства - на фоне кукурузных стеблей и початков в газетах и журналах).
Для того чтобы не интерпретировать понятие социокультурного сопротивления бесконечно широко, следует, очевидно, во-первых, дифференцировать социокультурное сопротивление и социокультурное дистанцирование, социокультурное ускользание (уход в субкультуры), а во-вторых, - социокультурное и социальное (в самом широком смысле, включая сюда политическое и идеологическое) сопротивление. Произведя подобного рода операцию, мы, очевидно, будем иметь основания квалифицировать проявления диссидентства как социальное сопротивление, а стиляжничество - как форму сопротивления социокультурного.
Подобно тому, как все разнообразные формы культурного сопротивления, все поведенческие вызовы несут в себе некое общее содержание, реакции власти и ее агентов в микросоциальных пространствах также отличаются

[32] Весьма интересный анализ движения стиляг содержится в статье: Рот-Ай, Кристин. Кто на пьедестале, а кто в толпе? Стиляги и идея советской "молодежной культуры" в эпоху "оттепели" // Неприкосновенный запас, ? 36.

68



характерной однотипностью. Писатель Анатолий Приставкин рассказал когда-то, как его семи- или восьмилетний сын и его приятель, обиженные несправедливой критикой в классной стенгазете, решили выпустить свою, инициативную стенгазету. Целый день делали ее, рисовали, сочиняли тексты, пришли в школу пораньше, чтобы повесить ее на стену... Но учительница, как на грех, тоже пришла пораньше, и газета провисела ровно пять минут, никто ее не видел... [33]
К социокультурному сопротивлению следует отнести и языковое противостояние власти. Многократно фиксировалось, что многие представители старой, досоветской интеллигенции в течение десятилетий разговаривали на уже не конвертируемом в советской России правильном, литературном русском языке, сопротивляясь давлению советского новояза. Ибо приверженность к несоветизированному языку - это отстаивание права и мыслить не по-советски. Полагаю, что сегодня такой формой социокультурного противостояния власти в определенной степени является язык Интернета.
Если же говорить о дифференциации социокультурного сопротивления и ускользания от власти, в том числе и в контексте разного рода субкультур, то социокультурное сопротивление предполагает, на наш взгляд, качество публичности и качество демонстративности (что вполне присутствует приведенном выше примере из школьной жизни). Все прочее, лишенное этого качества, следует, видимо, квалифицировать как ускользание от власти. Более того, ускользание и социкультурное сопротивление в известном измерении - близнецы-братья, сходные формы реакции на власть, основанные на неприятии властных императивов. Но в каком-то ином измерении, например, с точки зрения жизненной установки, - это противоположности (вспомним здесь известное изречение Эпикура: 'Хорошо прожил тот, кто хорошо спрятался', и констатируем, что жизненная позиция, заключенная в этой формуле, бесконечно далека от публичной демонстрации своего несогласия с властью и ее социокультурными стандартами). Хотя при желании мы можем квалифицировать саму эту позицию укрывания в складках социальности, ухода в частную жизнь, как форму сопротивления.
Другим типом социокультурного сопротивления было традиционалистское сопротивление. Хотя для традиционализма характерно скорее не демонстративное противостояние власти, а упорное, последовательное и неафишируемое следование старому канону повседневности. Тайное - скрываемое от властных структур и нередко от родителей - крещение детей было, несомненно, актом социокультурного сопротивления. Сохранение старых ритуалов (свадьба, полузабытые народные праздники, приметы и т. д.), пусть даже порой во фрагментарном и даже карикатурном виде, тоже.
Все виды социокультурного сопротивления основываются на негативных типизациях действующей власти и всего, что с ней связано, и, соответственно, продолжаются в представлениях о нелегитимности этой власти. При этом социокультурное сопротивление - это последовательное вы-

[33] Приставкин А. Ванюшка и Селигерович. М.: 1977. - С.37.

69



страивание жизненной стратегии, потому что здесь нет несоответствия между типизациями и образцами поведения, которые вырабатывает для себя индивид на основе этих типизаций.
Власть в СССР, разрушившая социально-экономическую и культурную основу традиционализма, прежде всего русскую деревню со всеми присущими ей формами жизни, осуществившая в невиданных ранее масштабах перемещение дешевой рабочей силы из деревни в город, начавшая разнузданную антирелигиозную кампанию и сделавшая атеизм официальной идеологией, во многих своих проявлениях парадоксальным образом действовала в унисон с понятиями и ценностями традиционалистского сознания (патернализм, порядок как главная социальная ценность, запрещение абортов, предельное затруднение разводов, смертная казнь, ненависть ко всему иностранному, особенно приходящему с Запада, результировавшаяся в конце концов в 'борьбе с космополитизмом' и открытом антисемитизме, и т.д.). Именно эта двойственность власти дала возможность традиционализму выжить и сохраниться в качестве важного фактора социокультурной ситуации в современной России и константы повседневности - и, соответственно, сохранить базовые параметры социокультурного раскола России. В 90-е годы, после краха коммунистической системы, обнаружилось, что Россия, несмотря на дореволюционную и сталинскую модернизации, несмотря на мощную политическую индоктринацию в течение семи с половиной десятилетий советской эпохи, является гораздо более традиционалистской страной, чем можно было предполагать.
Существенно, что ситуация культурной расколотости общества оказывается во многом скрытой в условиях давления тоталитарного или авторитарного режимов, устанавливающих единомыслие и единообразие поведения, и становится явной, когда этот пресс с общества снимается, и индивиды и группы получают возможность более или менее адекватного социокультурного самовыражения. Это последнее замечание существенно, потому что существует достаточно отчетливо обозначенная позиция, согласно которой именно демократизация, ослабление контроля является причиной (а не условием проявления) культурного 'раздрая' в обществе.
Подводя итоги нашему анализу структур советской повседневности и ее противостояния власти и адаптации к власти, реакций на вызовы 'сверху' и появление 'ответов' 'снизу', мы можем констатировать, что тотальный контроль первых советских десятилетий, предельная формализация последних лет сталинского правления затем постепенно вырождается в полуфиктивную модель социального контроля, включающую в себя организацию того или иного рода дисциплинарных механизмов, предполагающую рутинизацию мелочного и часто совершенно формального контроля, но в ситуациях кризиса уповающую на прежние, казалось бы, уже оставшиеся в прошлом жесткие

70



макротехнологические способы подавления социума (как случилось, например, в Новочеркасске в 1962 г.)
Существенно, что в связи с обозначенной выше спецификой советской 'микрофизики власти', с тем, что эффективность дисциплинарных технологий в микросоциумах опиралась на потенциальное действие жестких макротехнологий (как о том было сказано выше), по менее эрозии жестких макротехнологий, параллельно с этим процессом расстраивались, разлаживались дисциплинарные механизмы на микроуровне. Более того, власть во многих случаях стремилась самоустраниться от разрешения социальных проблем на микроуровне, от контроля микропространств, что в ситуации крайней слабости или отсутствия микро- и локальных структур гражданского общества вело к социальной дезорганизации и возрождению архаических технологий власти, подавлению сильным слабого [34].
В целом к концу советской эпохи действия власти и ее стратегии в отношении пространств повседневной жизни привели:
(а) к возникновению определенного рода типизаций и созданных с их помощью повторяющихся образцов поведения, ориентированных на ускользание от власти или на акты социокультурного сопротивления, вроде демонстративной самоидентификации с 'чуждой' культурной традицией (предельный пример - джинсы с изображением американского флага на заднем кармане);
(б) к самолегитимации не только осуждаемых властью, но часто прямо противозаконных практик;
(в) к деинституционализации, обесцениванию сложившихся институтов (институтов в понимании П.Бергера и Т.Лукмана), т.е. объективированных типизаций. Например, в такой девальвирующийся институт превращалась апелляция к власти как к таковой (заявления в партком, ЖЭК, товарищеский суд, милицию, связанные с микроконфликтами повседневной жизни). Причиной подобной деинституционализации являлась, очевидно, растущая неэффективность перечисленных выше методов решения жизненных проблем;
(г) наконец, на исходе советской эпохи мы в полной мере обнаруживаем обозначенное Бергером и Лукманом явление дереификации [35].

[34] Некоторые из этих процессов зафиксированы автором при анализе советского студенческого общежития и коммунальных структур последнего советского десятилетия (коммунальная квартира, домком, товарищеский суд, их взаимоотношения с органами власти и т.д.). См.: в частности: Королев С.А. Студенческое общежитие 'периода застоя'. Эрозия регламентирующих технологий // Свободная мысль - XXI, 2003. - ? 7 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2003201847 ; Королев С.А. Коммунальные структуры переходного времени: власть вне контроля? // Россия и современный мир, 2003. - ? 2 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.phtml?p_ident=ltext_1102204325.p_2403021648 .
[35] 'Историческое и эмпирическое измерения социологии знания требуют обратить особое внимание на социальные обстоятельства, благоприятствующие дереификации, - такие, как всеобщее крушение институциональных порядков, усиление взаимодействия между обществами, которые раньше были изолированными, имеющие огромное значение феномены социальной маргинальности' (Бергер и Лукман. Социальное конструирование реальности. - C.149-150).

71



4. Дезорганизация, или краткий миг перехода

Повседневность может быть барьером против дезорганизации социума, как о том пишет А.С.Ахиезер [36], но до определенного предела, за которым она сама дезорганизуется и становится, напротив, катализатором общей дезорганизации. В конце 80-х, в ситуации тотального экономического, финансового, политического и культурного кризиса СССР появились талоны на сигареты, на водку, удостоверения, дающие право на приобретение потребительских товаров (карточка москвича-потребителя). Участились распродажи товаров на предприятиях и в учреждениях. Иными словами, в ситуации обесценения денег и усугубления дефицита наметился возврат к своего рода карточному распределению, но на основе товарно-денежных отношений. Тогдашний председатель исполкома Моссовета (ныне мэр Москвы) взывал с телеэкранов к москвичам: привезите с дач бутылку... Московские власти завезли в столицу вино, которое в дефиците и в силу этого продается по талонам, но вино в цистернах, его не во что разливать:
Пустые прилавки и толпы, штурмующие пустые магазины, рукоприкладство, к которому прибегали граждане в процессе борьбы за элементарные жизненные ресурсы, отсутствие в магазинах даже водки и табака, обеспечение которыми никогда ранее не было проблемой для власти, в отличие от продовольственных товаров, - все это показало полный крах существующей власти, в измерении повседневной жизни прежде всего. Возможно, какие-то предприятия ВПК работали в этот момент вполне пристойно, возможно, программа освоения космоса успешно осуществлялась, возможно, расцветала культура, освобожденная горбачевской гласностью от идеологического давления и цензуры, возможно, еще был какой-то шанс сохранить СССР хотя бы как конфедерацию - но краха повседневности общество выдержать было не в состоянии. Вера в обеспечение гарантированного минимума как основание целого класса советских типизаций и объективаций рухнула, несостоятельность власти, фиктивность официализированных коллективных представлений, эрозия легитимации власти стали очевидными.
Важно подчеркнуть, что кризис повседневности в последние годы существования СССР был связан как с постепенным уходом власти из сферы повседневной жизни, отказом от ее контролирования (причем в ситуации, когда не были и не могли быть созданы контролирующие и регулирующие меха-

[36] Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурный словарь). Т. III. - М.: 1991. С.244.

72




низмы гражданского общества), так и с элементарной неспособностью этой, почти агонизирующей власти осуществлять свои функции.
В контексте подобного понимания реальностей советского общества кризисные явления постсоветской повседневности (разрушение типизации и институционализации, кризис легитимации и т. д. [37]) уже не выглядят исторически необъяснимыми, не кажутся результатом бессмысленного разрушения 'хорошей' или, во всяком случае, приемлемой реальности. Наконец, понимание факта социокультурной расколотости России, осознание длящегося столетия и отнюдь не ликвидированного при 'социализме' культурного раскола, заставляет исследователя весьма скептически оценивать степень общепринятости коллективных представлений, существовавших в советское время и разрушенных в постсоветский период. Очевидно, что слой общепринятых - реально, а не фиктивно - коллективных представлений заполнял лишь какой-то сегмент общественного сознания эпохи; при этом в нем (сознании) (со)существовало множество различных, часто диаметрально противоположных и абсолютно несовместимых друг с другом представлений.

[37] Подробнее об этом см. главу автора 'Власть и повседневность в постсоветской России' в кн.: 'Новые идеи в социальной философии'. - М., 2006. - С.162-184 - http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_0201195206.phtml?p_ident=ltext_0201195206.p_0201200246 .

73


С.А.Королев. Власть и повседневность: социально-философский взгляд. -
'Россия и современный мир', 2008, ? 3, с. 49-73.


Сайт журнала:
http://www.imepi-eurasia.ru/russian.php




































































 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве