Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Эманация иллегальности: бюрократия за пределами закона.
Беседа с М.К. Рыклиным
 
 
  
 
Сергей Королев. В последние годы о бюрократии сказано и написано очень много, может быть, даже слишком много. Уже выработались некоторые, я бы сказал, общедоступные подходы к этой проблеме, даже определенные стереотипы. Каково ваше отношение к самой этой теме и, возможно, к современным, 'перестроечным' методам критики бюрократии и бюрократизма? Нашей, отечественной, советской бюрократии?

Михаил Рыклин. Я считаю, что проблематика бюрократии не может рассматриваться как универсалия, которая применима ко всем социальным ситуациям. В этом смысле наше общество с его раздутым чиновничеством, которое оно породило и содержит, это особая ситуация, отличная от известных ситуаций, связанных с классической бюрократией. Поэтому от того, поймем ли мы специфику нашей бюрократии, зависит, насколько мы сможем понять некоторые механизмы власти, которые работают именно в нашем обществе и резко отличают его от тех обществ, которые наиболее изучены (это прежде всего развитые индустриальные общества).
Когда я стал заниматься проблематикой советского общественного сознания, тема бюрократии все время маячила на периферии моего исследовательского интереса. Я понял, что наша ситуация крайне специфична. Дело в том, что большевизм постоянно боролся с бюрократией. Вскоре после Октября, буквально через несколько месяцев после прихода большевиков к власти проблема стремительно разбухающего аппарата выдвигается на первый план, обличение аппаратного бюрократизма становится общим местом. Но понять специфику этой борьбы, именно этой борьбы, а не любой борьбы с бюрократией - задача, как выяснилось, очень сложная. И, к сожалению, в рамках идеологии), которая сложилась в нашей стране и доминировала многие десятилетия, этого сделать не удалось.
Попытаюсь объяснить, с чем это связано. Классические концепции бюрократии связаны с проблематикой легальности, с тем, что в работе закона существуют такие узловые точки, в которых чиновничество может манипулировать механизмом его применения. В силу того, что разделение функций между законодательной и исполнительной властью составляет необходимый элемент функционирования демократических систем, бюрократия получает некоторые специфические привилегии, которые ускользают от влияния закона и связаны с функционированием самой применяющей законы инстанции. Чиновничество, в силу того, что оно является интерпретатором в сфере легальности, извлекает из интерпретации преимущества для себя, поскольку те люди, для которых эти интерпретации осуществляются, не понимают нюансов применения закона.
Но советская ситуация принципиально иная. Дело в том, что власть, как она у нас сложилась, характеризуется тем, что в ней доминируют механизмы, не связанные с законом. Основные, доминирующие, господствующие группы в нашем обществе в принципе не связаны с законом, зарождаются вообще не в сфере закона. Это прежде всего партия и сопровождающие ее военные и полувоенные инстанции, скажем, армия, КГБ и т. д. Так как они, а не закон, являются доминирующими инстанциями, они порождают специфический феномен чиновничества, фактически не зависимого от закона. То, что мы привыкли именовать бюрократией, по сути дела, является чиновничеством, порожденным ситуацией иллегальности и действующим в условиях иллегальности. В сущности, в данном случае понятие 'бюрократия' в каком-то смысле является метафорой... Борьба с такой бюрократией также весьма специфична. Это борьба не с извращениями закона, не с тем, что слой чиновничества приобретает за счет его интерпретации какие-то особые преимущества, а напротив, борьба с легальностью как таковой, попытка за счет уничтожения прослойки (пусть это миф, пусть это нереализуемо) достичь непосредственной связи с массой, абсолютно прямого народовластия и в результате сделать ситуацию иллегальности совершенно чистой и необратимой. Поэтому, как мне кажется, здесь борьба с бюрократией должна пониматься не в обычном ключе, в том числе и не в том смысле, который имел в виду Маркс в своих ранних работах, а именно в русле общей формулы власти, зарождающейся вообще вне проблематики закона, власти скорее военного типа.

С. К. Мне хотелось бы уточнить один момент. Вы говорите, что наша бюрократия не осуществляет интерпретации закона. И в то же время очевидно, что она остается интерпретатором, что эта ее функция сохраняется. Но интерпретирует она не закон и не механизмы функционирования закона, а нечто иное, некие суррогаты легальности, то, что в нашем обществе замещает закон... Социалистическая законность в противовес законности вообще, классовая мораль в противовес морали общечеловеческой или просто человеческой, священные идеологические тексты и идущие с самого верха директивы, приобретающие значение едва ли не религиозного догмата... И при этом бюрократия пытается выглядеть как некая опора законности и порядка:

М. Р. Еще раз подчеркну: для нас классическая бюрократия - проблема третьестепенная. Здесь можно было бы привести немало примеров, которые поражали исследователей нашего общества. Скажем, когда Н.И.Бухарин составил (вместе с К.Радеком) Конституцию 1936 года, он пребывал в весьма эйфорическом состоянии. При всей исторической новизне большевистской идеологии это был человек, принадлежащий к старой культуре, и он не понимал логики новой ситуации до конца, хотя сам активно участвовал в ее создании. Бухарин считал, что принятие этой Конституции будет неким решающим пунктом, даже говорил меньшевику Николаевскому, что это - поворотный пункт, что ему удалось добиться принятия исключительно важного закона, который ограничит власть террора.
Он при этом совершенно не учел, что в новой ситуации законы просто не работают. Не работают благодаря, в частности, работе той машины, которую сам Бухарин представлял и был даже одно время ее главным теоретиком. Это говорит о том, насколько люди, не пережившие еще новой огромной волны террора, которая наступила сразу после триумфального принятия Конституции, и не осмыслившие его, так сказать, своим телом, все-таки мыслили в категориях достаточно традиционных. Считалось все-таки, что закон и в этих условиях может работать и что машина новой власти может быть переналажена с его помощью.
Бухарин, как мы знаем, заблуждался. Закон был принят, но многие свободы, которые были им предусмотрены, существовали только на бумаге. Причем, я бы сказал, что для общества того времени характерна даже не агрессивность, направленная против закона, а безразличие к нему. В сталинской ситуации зачем-то был необходим такой способ легитимации с помощью совершенно не работающих текстов, эти тексты зачем-то были нужны. Это показывает, что даже такие юридические монстры, как презумпция виновности, могли сосуществовать с вполне обычными юридическими понятиями и политическими свободами. Это одно из многих свидетельств того, что в нашем случае к критике бюрократии следует относиться с определенной осторожностью. Я думаю, неслучайно в самые решающие точки террора, и в частности, в начале коллективизации, проблема критики бюрократии становилась чуть ли не во главу угла. Кстати, во время известной поездки Сталина в Сибирь, когда он начал жестко провозглашать лозунг экспроприации кулачества, одной из тем, которая все время присутствовала в его тогдашних выступлениях, была как раз критика бюрократии, чиновничества и т.д.

С. К. Чуть раньше это происходило в несколько иной форме - вспомним кампанию по активизации критики и самокритики в партии, достигшую апогея весной 1928 года, в ходе борьбы с так называемыми 'правыми', Бухариным и его сторонниками, то есть еще до коллективизации. Как вы полагаете, это был просто способ борьбы с оппозицией в партии или нечто большее?

М. Р. Если говорить о Сталине, то животная ненависть к закону и ко всем его проявлениям вообще характерна для стилистики этого лидера и для его окружения. Ему удалось достичь ситуации, когда в принципе какая-либо сфера компетентности, связанная с законом, превращается в фикцию. Это была, естественно, не его личная заслуга, это связано с глубочайшими изменениями, которые произошли тогда на уровне первичном, на уровне массовых движений. Я заметил, что в начале перестройки специфическую тему критики бюрократии пытались сделать доминирующей; выходило, что все проблемы заключаются в том, что существует чиновничество, существует бюрократия, И в какой-то момент под ударом оказалась прежде всего несущественная для нашего общества сфера легальности. Любое индустриальное общество - а наше по основным признакам является индустриальным - обладает некоторой сферой легальности, официальным экономическим механизмом, пусть даже не определяющим экономическую политику. Вначале все беды нашего общества пытались возложить на этот механизм. В частности, такова была концепция С.Андреева, которая мне не симпатична именно тем, что откровенно возлагает на стрелочника ответственность за создавшееся положение дел.

С. К. Помнится. С.Андреев писал, что у нас министерства, экономическая бюрократия, управленческо-хозяйственные кадры диктуют политикам, партии. Проще говоря, партия выполняет то, что требуют от нее министерства:

М. Р. Он даже возлагает ответственность за катастрофическое состояние советской экономики на инженерный корпус страны, совершенно бесправный в ситуации того типа производства, который существует в нашем обществе. Но характерно, что все-таки на уровне бессознательного общество чувствует свою травму, и в ходе дальнейшего развития политических событий мы волей-неволей - с большой кровью, с болью, скрепя сердце - выходим все-таки на реальные механизмы осуществления власти в нашем обществе. Чем дальше, тем больше начинают понимать эти ключевые структуры, и уже сейчас стало ясно, что в течение более 70-ти лет основной экономической силой этого общества была собственно идеологическая сила, которая окружала себя институтами более или менее прямого насилия. Первоначально это было прямое насилие в огромных масштабах, потом это было насилие над несогласными людьми и т. д. Другими словами, производство делалось в сфере идеологии; в результате в том специфическом обществе, в котором мы живем, политический ритуал является главным экономическим фактором. Стало быть, те, кто делал этот ритуал, делали и экономику, определяли работу министерств и т. д. Эта система сейчас все более вырисовывается для нас во всем объеме. Выясняется, что, бесспорно, неэффективность министерств имеет место, неэффективность бюрократии на разных уровнях имеет место. Бюрократический эффект в нашем обществе - достаточно автономная сфера, но в то же время мы должны понимать, что он погружен в особую атмосферу иллегальности, которая создается идеологическим контролем над производством и в том числе над производством идей. Наша интеллигенция, профессиональные производители идей, легитимирует не ею созданное положение дел; отношения интеллигенции с такого типа властью, какой существует в нашем обществе, крайне драматичны, потому что власть ориентирована не на идеализации, не на понятийное оформление, для чего использовалась интеллигенция предшествующими типами обществ, прежде всего капиталистическим. В хорошо нам знакомых структурах Академии наук мы имели множество примеров того, как такой способ легитимации оборачивается драматическими последствиями. Это тоже одно из проявлений особости той формы власти, которая здесь существует.

С. К. Сейчас у вас прозвучало: 'бюрократия и реальные механизмы власти'. Как вы полагаете, насколько известная идея Макса Вебера о взаимодействии и противоречиях политиков, политическом руководства обществом, и бюрократии актуальны для нашей нынешней ситуации? Для нашего общества в широкой исторической ретроспективе?

М. Р. Веберовская концепция, собственно, и побудила меня попытаться осознать специфику положения бюрократии в нашем обществе. Бюрократ, по Веберу, в принципе не знает соблазнов харизматической власти, в рамках его концепции бюрократический и харизматический стиль правления противопоставляются, как идеальные типы исключают друг друга. Мы живем в обществе, имеющем ярко выраженную харизматическую направленность, власть опирается непосредственно на массы, она постоянно апеллирует к массам и, более того, некоторую неразвитость политической культуры масс мгновенно превращает в средство давления на все те слои общества, которые ориентируются на идеализации, среди которых не последнее место занимает закон.
Начиная с конца 20-х годов это вело к уничтожению целых слоев общества. Практически была уничтожена вся городская культура старой России. Здесь прослеживается определенная логика, которая сводилась к тому, что у власти был какой-то как бы харизматический мандат, ощущавшийся ею как принципиально не нуждавшийся в рационализации. И попытки части интеллигенции уже тогда добиваться некоторой рационализации этого мандата вели к озлоблению против нее, позднее перешедшему в террор.

С. К. Сейчас этот механизм давления на интеллигенцию посредством апелляции к народу или от имени народа сохраняется, также сохраняется и антиинтеллектуализм власти...

М. Р. Согласен. Он лишь принял иную, существенно более вербальную форму. Сейчас он носит скорее характер призывов понять 'логику ситуации'. Например, когда И.Клямкин высказал ряд идей, связанных с авторитарной спецификой поведения самой массы, когда он попытался в анализе коллективизации опереться на собственно массовые механизмы этого движения, это вызвало болезненную, почти истерическую реакцию неприятия...

С. К. Вы имеете в виду его первую статью в 'Новом мире' - 'Какая улица ведет к храму?', где он пишет об уродливом бунте массы (или индивидов, составляющих массу) против порядка и закона, выплесках озлобленности, несущих бессмысленность и беспорядок?

М. Р. Было несколько публикаций, и они натолкнулись на сильное сопротивление, интеллигенции в том числе. Это связано с тем, что народопоклонство продолжает оставаться краеугольным камнем властных отношений. Причем, надо понять специфику именно этого типа народопоклонства. Это не народопоклонство в смысле теории естественного права, когда народ объявляется сувереном. Фактически философией Просвещения народ вводился через естественное состояние и другие интеллектуальные конструкции, которые, в конечном счете, контролировались теоретиками, идеологами. У нас же народ вводился в политический лексикон непосредственно как масса, а не как юридический субъект, и в этом заключена огромная разница. Излишне говорить, что эта форма народопоклонства не имеет ничего общего с заботой о благе реального народа.
Когда у нас говорят о народе, имеются в виду некие традиционные понятия типа покаяния перед народом, который мыслится при этом огромным резервуаром нерационального знания, причем каким-то непостижимым образом он знает намного больше, чем знают профессионалы. Когда нужно, с помощью народа одергивают профессионалов, правоведов, юристов, таких, как Собчак, например. Это является очень существенной системой давления на носителей профессионального знания, огромным фактором депрофессионализации знаний в нашем обществе. Это относится и к бюрократии, поскольку бюрократ - это тоже профессионал, профессионал применения закона.

С. К. 'Народный здорвый смысл', 'народ поймет', 'народ не поймет', 'посоветуемся с народом' и прочие рудименты народопоклонства: Очевидно, вся эта политическая риторика (риторика - это мягко говоря) кому-то адресована?

М. Р. Бесспорно, это является одним из очень важных факторов архаизации ситуации в нашем обществе. Дело в том, что в результате сталинской политики в течение многих десятилетий возникла масса людей, которая согласна довольствоваться малым, но в то же время для нее исключительно важно сохранить существующие формы связности, она живет ими и фактически является их воплощением. Это, как сейчас стало очевидным, снижает эффективность производства. Но наше производство не является в первую голову производством конечного продукта, оно является прежде всего производством форм общения, неким полноценным эрзацем жизни массы. Отсюда такой ужас перед рыночными изменениями, потому что эти изменения разрушат сложившиеся типы связности. Во-первых, они совершенно меняют положение инженерного корпуса и положение тех людей, которые будут организовывать производство. Дело в том, что эти люди в любой рыночной ситуации доминируют над непосредственными производителями. Непосредственные производители не привыкли подчиняться этим людям. Поэтому некоторые из них предвидят драматический поворот событий, когда появится фигура предпринимателя на производстве и сопровождающие его фигуры различных носителей профессионального знания, организаторов производства, разного рода экономистов, технологов и т. д. Сейчас производители практически не подчиняются профессиональным носителям знания. Если, скажем, рабочий, собирая поточную линию, совершает какую-то ошибку по отношению к проекту, вносится рационализаторское предложение. По мере накопления такого рода ошибок, которые в нормальной ситуации нужно просто исправлять, появляется огромное число рацпредложений, которые в результате делают продукцию, производимую на этой линии, совершенно специфической, и та фирма, например, ФИАТ, которая продала проект, отказывается считать завод своим, отказывается признавать машины, производимые на линии, смонтированной с такими отклонениями от изначального проекта, машинами своей марки, и нет никакого механизма, способного заставить рабочего возвратиться к той точке, в которой он допустил ошибку, как это произошло бы в Италии, Франции или любой развитой стране. Накапливается клубок импровизаций. Этот клубок импровизаций, совершенно специфические формы артельной организации производства будет важным фактором, усложняющим переход к рынку, Отсюда же такой невроз перед безработицей, хотя бы речь шла о пособиях, которые не будут уступать минимуму заработной платы (которая в нашей стране вообще сейчас неопределенна в силу огромной неучитываемой инфляции).
Эта боязнь - я в данном случае говорю о безработице - имеет скорее символический характер. Это фактически боязнь атомизации, индивидуализации и т. д. Потому что носители профессионального знания едва ли будут считаться со спецификой артельного коллективистского существования непосредственных производителей. Они видят в производстве только производство, они не понимают, что эти люди живут на производстве, что производство составляет, может быть, даже более существенную часть их жизни, чем семья и т. д. Этот фактор едва ли может быть учтен при организации производства на собственно экономических основаниях. Но он в большой мере учитывается при партийном контроле над производством. Отсюда огромная роль различного рода общественных организаций на нашем производстве. Потому что оно устраивалось скорее как полноценный кусок жизни, а вовсе не как производство конечного продукта, который часто был крайне низкого качества, а иногда и просто не существовал.

С. К. Вы упомянули об архаизации нашей ситуации. Мне кажется, очень интересно эта архаизация проявляется в языке, в частности, в попытках интегрировать в наш традиционный политический лексикон какие-то структуры, которые были свойственны, скажем, крестьянскому языку, духовному языку, а может быть, специфическим псевдонародным стилизациям этих языков, появившихся в образованных слоях российского общества задолго до 1917 года.

М. Р. На Западе политик является во многом эталоном правильной речи. Например, во Франции сделать политическую карьеру, говоря на диалекте или имея в своей речи много признаков необшефранцузского языка, практически невозможно. Невозможно, потому что этот признак является очень важным критерием отбора на самых разных уровнях, уже на уровне претендентов на такого рода посты.

С. К. Причем, что любопытно и курьезно, может быть, в развивающихся странах, странах третьего мира, этот критерий еще более жестко действует, потому что пробиться где-нибудь в Камеруне в политическую верхушку, не владея французским языком и не обучаясь во Франции, практически невозможно. Еще более невозможно, чем во Франции.

М. Р. Да, это связано с тем, что экономики третьего мира часто являются колониальными придатками мировой экономики, поэтому там работают примерно те же критерии, которые работают в метрополии. Наша же система является автохтонной, она не контролируется никем извне и не контролировалась в течение многих десятилетий. Она породила свои критерии, можно сказать, критерии негативного отбора, негативного с точки зрения развитых, а тем более индустриальных обществ. С этой точки зрения осуществляемый у нас отбор не может быть признан нормальной практикой. Принятые языковые критерии не только не срабатывают, но даже наоборот: чем правильнее речь, чем больше в ней выражено стремление к некоторым рационализациям и идеализациям, тем меньше шансов у соответствующего лица победить в борьбе за власть в нашем обществе. А наибольшие шансы часто именно у носителя неправильной речи, какими были и Хрущев, и Брежнев. Никто из них не говорил на достаточно правильном языке и при своем уровне лингвистического развития не мог рассчитывать на крупную карьеру в иных условиях, например, на Западе... Однако возвратимся к теме нашего разговора. Мы, бесспорно, имеем бюрократию. Эта бюрократия служит приданию формы идеальности тому, что отнюдь не является в своем естественном существовании идеальным, и даже более того, противостоит идеализации и ориентируется на другие формы выражения. Сейчас интеллигенция используется более рационально и эффективно. Достаточно вспомнить о людях, которые работают в сфере международных отношений. Они сейчас работают значительно эффективнее, чем раньше, когда они были просто передатчиками команд вождей.
Сейчас, бесспорно, все большее и большее количество такого рода квалифицированного труда впитывается властью. Это, конечно, приводит к некоторым мутациям. В некоторых зонах эта мутация довольно существенна. Достаточно послушать нервное обсуждение деятельности Э.А. Шеварднадзе, когда он докладывает о работе своего, едва ли не самого эффективно действующего советского ведомства. Но, тем не менее, его в грубой форме упрекают в том, что он разбазаривает завоеванное армией, проводит политику ничем не оправданных уступок и т. д. И это понятно, если учесть, что в процессе создания этой системы насилие было основным креативным фактором, а переговоры часто носили фиктивный характер. Каково было значение дипломата, этого бюрократа международного права, скажем, в сталинскую эпоху? Его значение заключалось в том, чтобы просто придать форму приличия откровенно нарушавшим международное право действиям. И ни один настоящий профессионал не мог бы внутренне оправдывать такого рода нарушения международного права. За этими нарушениями часто скрывались совершенно нелегальные сделки, которые потом десятилетиями скрывались, я имею в виду такие вещи, как секретные протоколы 1939 года, которые обнародованы лишь недавно, но о существовании которых известно многие десятилетия. Естественно, не было это секретом и для дипломатов. Но они оказались, что совершенно естественно, орудием этих сил иллегальности, практически опиравшихся на прямое насилие. И депрофессионализация была в те годы огромной.

С. К. Вы занимаетесь в числе прочего исследованием авторитарного сознания. Что представляет собой бюрократия как авторитарный субъект: специфика, функции, возможно, присущая ей фундаментальная онтология? Можем ли мы более или менее четко разграничить авторитарное сознание, скажем, Сталина и его окружения и послесталинской бюрократии, в частности, ее верхушки ('коллективного руководства')? По всей видимости, бюрократия как бы наследует определенные функции тоталитарных лидеров и механизмы тоталитарной политической культуры, исповедальные, например, а если говорить о нашем обществе, нашей политической культуре, то традиции 'критики и самокритики', традиции очищения и отпущения, обусловленного самим фактом покаяния (или самобичевания?), покаяния перед Родиной, перед Партией, перед Коллективом и т. д. Очевидно, то же относится к функции создания и трансляции сакрального текста: теория 'развитого социализма', концепция советского народа как новой исторической общности... Кто знает, может быть, через несколько лет в этот же ряд встанет я 'новое политическое мышление'?

М. Р. Все дело в той классической форме, которая связывает бюрократию с законом. Так как у нас не сложился механизм закона, не сложился, естественно, и механизм применения закона. В результате хотя какая-то часть интеллигенции, бесспорно, занимается и делает свою карьеру на применении чего-то, но это что-то являлось на протяжении многих десятилетий не законом, а каким-то последним веянием, часто капризом людей, которые не считались с самой формой закона. Они просто считали, что они существуют выше закона, что они получили свою власть каким-то харизматическим путем. Еще несколько лет назад таково было поведение обычного секретаря райкома партии. Поэтому неэффективна была любая попытка опереться на закон и связанную с ним идеализацию. Помните, что Ролан Барт сказал о буржуазии: это класс, который не хочет быть названным. Он имел в виду универсальные претензии на то, чтобы стать классом par exellence, классом по преимуществу, классом с большой буквы. Барт в 50-е годы изучал мифы французской прессы и пришел к выводу, что механизм работы этих мифов связан с допущением некоего вечного человека. Вечный человек - это нормативная фигура, через которую осуществляется механизм потребления продуктов, ценностей и т. д. У нас такого рода система мотиваций не сложилась. Претензии на универсализм, скажем, сталинской системы откровенно держались не на механизме рационализации. Они держались на более простых, может быть, где-то даже архаичных механизмах, таких, как насилие. Поэтому те люди, которые занимались теоретическим оформлением террора, например. Вышинский с его презумпцией виновности, выглядели в интеллектуальном сообществе монстрами. Естественно, ни один правовед не мог согласиться с тем, что не совершенное преступление должно изначально считаться совершенным, а следствие необходимо вести таким образом, чтобы основой обвинения сделать признания истязаемого, затерроризированного человека.

С. К. Если говорить о теоретических основах террора, то, наверное, исходный пункт этой теоретизации - признание приоритета классового над человеческим и права победившего класса вершить судьбу класса побежденного; Вышинский же - просто эпигон, старательный интерпретатор, безнравственный исполнитель, почувствовавший вдруг вкус к столь же безнравственной теоретизации.

М. Р. Если говорить об исходных механизмах террора, то это прежде всего необычайной силы массовые процессы, которые потрясли нашу страну в конце 20-х - начале 30-х годов. Эти процессы никакого отношения не имеют к классовой модели общества. Наоборот, история нашего общества не классифицируема с точки зрения того, что мы знаем о мировой истории. Но именно эти вулканические процессы лежали в основе риторики классового подхода. Это было удобно в силу полной абсурдности его применения именно к нашему обществу, потому что наше общество действительно стало в каком-то смысле внеисторическим и бесклассовым. Не в том смысле, в каком предсказывали теоретики, а в том, что с исчезновением буржуазии естественно исчезает и пролетариат в том виде, в каком он производится рыночными отношениями.
Какие-то слои рабочего класса складывались в старой России. Они формировались, рекрутировались непосредственно из крестьян, часто возвращались в деревню. Но эти рабочие, которые были сформированы в старой России, точно также стали объектом террора, когда класс предпринимателей сошел со сцены окончательно и был фактически уничтожен. Эти люди и их производственные навыки также стали уязвимы, они были как бы затоплены, вытеснены новой формацией рабочего, или, что, может быть, точнее, рабочим новой формации, пролетаризированным крестьянином. Сталинская система помимо всего прочего представляла собой специфический механизм урбанистической социализации этого нового рабочего. Шок от переселения в города был огромным. Он составил первичный фон, на котором развивались репрессии. В городах появились десятки миллионов людей, которые не были приспособлены для жизни в городах. Нужно было любой ценой подключить их к какой-то форме производства...
Этот процесс можно сравнить с огораживанием в Англии, происшедшем на много веков раньше, при Генрихе VIII, сравнить прежде всего по масштабам процесса. Когда лордам стало выгоднее заниматься овцеводством, они просто согнали крестьян с земли, и появилась огромная масса, бродящая по Англии, масса, которую нельзя было использовать непосредственно в промышленном производстве, потому что это были вчерашние крестьяне. Не бывает так, чтобы крестьянин пришел в город и сразу стал образцовым рабочим. В особенности в нашем случае, когда устоявшаяся структура рухнула.
Поэтому мне кажется, что классовая риторика, исходящая от общества, которое находится фактически уже вне истории (а сталинское общество - это типичный пример общества, которое не классифицируемо в терминах известных, скажем, Марксу исторических форм общества) не может восприниматься всерьез. В каком-то смысле оно, это общество, не является антагонистическим, что не мешает ему быть крайне агрессивным, террористическим.
Причем первоначально этот террор был настолько силен, что не мог принять форму идеализации, потому что идеализация - это уже форма ограничения действий власти законом. И в этом смысле мы не имеем антагонистических классов, мы не имеем слоев, которые господствуют по праву, как, например, буржуазия считает себя господствующей по праву (по праву, допустим, идеального выполнения какого-то социального ритуала, по праву более правильной речи, определенных познаний и т. д.) Форма господства, которая утвердилась в нашем обществе, - это господство по праву силы. И в этом отношении мы оказываемся намного ближе к природе и к более архаическим стадиям развития общества. Я не придаю большого значения риторике, при помощи которой это общество камуфлировало свои действия. Эти действия нужно изучать независимо от их обоснования, которое во многом можно считать фикцией. Неслучайно носители классических марксистских подходов, в том числе старая ленинская генерация с ее классовым подходом, оказались столь неподготовленными к новой ситуации, и теоретиками нового классового подхода стали люди, которые не имели совершенно никакой марксистской подготовки, часто были людьми полуграмотными.

С. К. Нужно начать, наверное, с самого Сталина, который был теоретиком номер один сталинского режима...

М. Р. Естественно. Это, как выясняется, был достаточно дикий человек. Сейчас я читаю мемуары Хрущева, и меня поражают многие чисто этнографические детали, которые Хрущев приводит о Сталине.

С. К. Михаил Кузьмич, даже учитывая подчиненное положение бюрократии, даже учитывая то, что она не сформировалась как социальный слой в том смысле, как это было на Западе, все-таки какой-то тип сознания наличествует здесь? Является ли она носителем какого-то специфического типа сознания - авторитарного сознания, бюрократического сознания, какого-то еще сознания?

М. Р. Бесспорно. Бюрократия в нашем обществе проводит в жизнь политику тех господствующих сил, о которых я здесь уже говорил, и авторитаризм этих господствующих сил, естественно, отражается на специфике работы чиновничества, на специфике работы всего теоретического аппарата, который, с точки зрения профессиональной, часто является совершенно неконвертируемым, откровенно ориентированным на последние инструкции, несамостоятельным, готовым проводить любую политику. В этом смысле мы можем говорить, что авторитаризм оформителей такого рода необычных политик, если сравнивать со средними показателями в других обществах, существенно выше. Закон дает уверенность в перманентности функций по его интерпретации. Скажем, американская Конституция, из которой выводится очень много последствий, существует уже более 200 лет, люди живут в ситуации стабильных законов, и если возникают травматические ситуации, связанные с интерпретацией новых социальных явлений, то они тоже решаются в рамках этой Конституции.
Наш же бюрократ, во-первых, совершенно не самостоятелен. Во-вторых, сами 'заказчики' очень непредсказуемы. Они, например, могут повести какую-то политику, и казалось бы, они на нее 'поставили', как это, например' было в 1964 году, когда вырабатывалась косыгинская реформа, а потом вдруг, через какое-то незначительное время, ситуация резко изменяется. Поэтому нельзя становиться последователем той или иной конкретной политики, ведь политика в наших условиях - это всегда подвижное стратегическое образование, подверженное полувоенным маневрам, компромиссам, иногда отказу от самых, казалось бы, базисных из провозглашенных положений.
Бюрократия стремится гибко приспособиться к 'последним указаниям', зная, что указания, исходящие от конкретного 'правящего' тела, важнее закона... Еще не так давно было популярно такое словосочетание: 'есть мнение'. Если, допустим, американскому судье сказать: 'Есть мнение, что вы должны решить так-то и так-то', - он даже не поймет о чем речь. А у нас словосочетание: 'есть мнение' все прекрасно понимали. Это значило: выполнять, а не умствовать. И оформлять готовый, предрешенный результат. А так как эти результаты часто совершенно разные, сегодня можно получить одно указание, а завтра - другое, противоположное, эта бюрократия, естественно, депрофессионализируется.

С. К. Но все-таки, наверное, было бы упрощением утверждать, что сознание нашей бюрократии - это просто проекция сознания того, кого вы так удачно назвали 'заказчиком'? Есть, видимо, и какая-то специфика собственно бюрократического сознания?

М. Р. Специфика, безусловно, есть. Чем дальше мы от реальных очагов власти в нашем обществе - до недавнего временя это были партийная власть, военная инфраструктура и система надзора, - чем дальше мы удаляемся от них, тем больше власть приобретает репрезентативный характер. Бесспорно, степень подчинения господствующим инстанциям, скажем, Верховных Советов и других во многом ритуальных органов, которые не принимали принципиальных решений, меньше, и они производят впечатление большей законосообразности, в большей мере стремятся руководствоваться какими-то постоянными принципами, вести более последовательную политику.
Теоретики же вообще придумали непробиваемую систему круговой обороны. Почему наша философия не вызывает интереса во всем мире, да часто и нам самим скучна? Не потому ли, что стремление защититься от бесконечных указаний привело к созданию железобетонной догмы, призванной раз и навсегда расставить все по полочкам, окончательно решить все проблемы. Много творческих людей задохнулись в этой системе схоластически оформленного марксизма, который ничего общего не имеет с марксизмом Маркса, с марксизмом Грамши, Альтюссера, Беньямина...

С. К. Вы считаете себя марксистом?

М. Р. Я не верю в возможность какого-то абстрактного марксизма. Я следую некоторым мыслительным ходам Маркса, например, в том, что касается изучения сознания по независимым от сознания объективациям. Но в этом смысле марксистами являются, скажем, Мишель Фуко, Ролан Барт и многие другие. Но я не являюсь идеологическим 'марксистом'.

С. К. Иными словами, Маркс без эсхатологии и профетизма?

М. Р. Я признаю, за всеми этими конструкциями право на историческое существование, но не вижу, как я могу им следовать.

С. К. Предположим на минуту, что вы - исследователь, ну, скажем, конца XXI века, изучающий облик и язык современной нам отечественной бюрократии по дошедшим до вас и собранным в некоей хрестоматии текстам, как то: призывы ЦК к 1 мая, скажем, лет за десять, обращения и открытые письма различных высоких инстанций к трудящимся, письма, опять-таки призывающие давать отпор демагогам, раскольникам, сепаратистам и сторонникам митинговой демократии, политическим мошенникам и политическим авантюристам и требующие от каждого, чтобы этот каждый работал с полной (или все более полной) отдачей на своем рабочем месте; схема заполнения зала Дворца съездов во время съезда народных депутатов, где предусмотрено размещение рядом двух Карповых и трех Яковлевых; памятка работникам Аэрофлота по перевозке делегатов партийной конференции; выдержки из некоего полусекретного документа, всесторонне обосновывающего необходимость и неизбежность повышения зарплаты работникам партийного и государственного аппарата; наконец, прилагаемая к зубной щетке инструкция, где сказано, что зубная щетка предназначена для очищения зубов посредством зубного порошка или зубной пасты и что в комплект входят: зубная щетка - одна штука, инструкция - одна штука... Добавим сюда лозунги: 'да здравствует' то-се, пятое-десятое, 'слава' - тому же пятому-десятому или, еще похлеще, что-нибудь типа 'Пойдет вода Кубань-реки, куда велят большевики!'.
Очевидно, все эти документы, все эти лозунги и тексты укладываются в какой-то специфический тип мышления и чувствования, который, помимо авторитарности, имеет, может быть, и какие-то иные социалъно-психологические измерения?

М. Р. На самом деле явления, которые здесь перечисляются, не представляются мне простыми проявлениями социальной психологии. Они имеют глубочайшее отношение к самому процессу функционирования власти в нашем обществе. Это очень существенные и важные явления, которые имеют куда большее значение, чем их оформление, В понимании нашего общества я исхожу из того, что эти низовые механизмы и реальный культурный уровень общества определяют то, какие именно тексты являются доминирующими. И тексты, которые многим обществам показались бы абсурдными и которые, весьма вероятно, могут показаться абсурдными будущим поколениям, в нашем обществе существуют и доминируют, потому что они приспособлены к требованиям массы, находящейся на совершенно определенном уровне развития, массы, с которой говорят на языке, неконвертируемом в язык интеллектуалов.
Почему я считаю, что в принципе между большевизмом ленинского типа и сталинским вариантом большевизма лежит пропасть? Дело здесь не в идеологии, а в культурных сдвигах. Сталинский режим откровенно ориентируется на массу, которая возникла в результате коллективизации, и на тот культурный уровень, носителем которого она была. Документы этого времени кажутся очень странными с точки зрения горожанина. Скажем, зачем парижанину лозунг, утверждающий или провозглашающий, что 'Париж к 2000 году будет самым красивым городом в мире'? Или - 'политику Ширака поддерживаем и одобряем'? Это абсурдно с точки зрения людей, которые давно живут и хорошо ориентируются в этом пространстве, которые воспринимают город как свою естественную среду обитания. Но для колоссальной массы, которая живет в городе просто как в открытом номадическом пространстве, эти лозунги - как правила дорожного движения. Сталинская революция есть прежде всего деурбанизация России. Наши города во многом являются урбанистическими фикциями, потому что множество требований к этим пространствам, которые сложились исторически, по отношению к нашим городам не срабатывают.
В результате тексты, циркулирующие в городах, например, тексты лозунгов оказываются на своем месте, если иметь в виду того, на кого они рассчитаны. Они выполняют свою функцию, функцию контроля. Они служат фактическим указанием на то, что в случае неотождествления с коллективными формами жизни и коллективными формами чувствования те, кто не способны с этим отождествиться, должны понимать - их ждет, мягко говоря, непростая судьба. Все это типы документов, формирующие специфический тип мышления и чувствования, взывающие к нему, и он, этот тип ментальности, конечно, предполагает авторитарное послушание, своего рода отношения отца и ребенка, он как бы не рассчитан на взрослого человека, ориентирующегося на рациональные способы поведения, на идеализации и т. д. Почему эти лозунги сейчас в основном исчезли? Потому что носитель этой ментальности тоже имеет свою историю, он рационализуется и уже не нуждается в таких первобытных способах контроля, неизбежных на первом этапе того гигантского катаклизма в русской истории, который произошел на грани 20-х - 30-х годов.

С. К. У Федора Сологуба в романе 'Мелкий бес' один из героев, учитель гимназии по профессии и доноситель по склонностям души, и притом в порывах своей полубезумной фантазии считающий себя порой едва ли не либералом, так формулирует свое политическое кредо: 'чтобы была конституция, но только без парламента'. Своего рода афоризм, который и сегодня вполне может быть начертан на знаменах некоторых из наших современных политических течений... Как вам кажется, в подобном сознании проступают какие-то черты бюрократического менталитета?

М. Р. Во-первых, об этом Передонове, который сказал: 'конституция, но без парламента'. Я читал этот роман не так давно, и меня поразило то, что Передонов, его главный герой, по всем своим ухваткам - типичный крестьянин в городе. Вы помните явления ему чертей, 'недотыкомки' и совершенно магическое видение реальности?

С. К. А разве городскому мещанству это не свойственно?

М. Р. Думаю, что городскому мещанству как таковому могут быть свойственны какие угодно черты. Но строить тип бюрократа с оглядкой на такого литературного персонажа мне представляется не совсем корректным. Ведь он вообще не ориентирован на закон. Ему может явиться черт, или сковородка заговорит, или он вдруг может заподозрить, что под этим стулом скрывается сионистский заговор... Меня удивило сходство логики этого человека и тех фантомов, которые его обуревали, с некоторыми вещами, которые в нашем институте говорились Евсеевым, которые можно вычитать у Емельянова и других. Это устойчиво воспроизводящийся тип антиурбанистического сознания, которому страшно, травматично жить в более рациональной действительности, она вызывает у него глубокое раздражение. Оно чувствует себя в этой системе неукорененным, неуверенным, стремясь компенсировать это раболепством, подхалимством, доносом... Оно стремится компенсировать свою неполноценность в этих ситуациях, его носителям все время кажется, что оно не приспособлено, что оно не выживет, что отовсюду исходят угрозы и т. д. Это какое-то затерроризированное или, может быть, точнее, терроризирующее себя сознание, с бюрократией в веберовском понимании не имеющее ничего общего.
'Веберовский' бюрократ был прекрасно выписан Францем Кафкой. И этот гигантизм закона, и то, что этот закон сам по себе страшно террористичен, количество интерпретации' огромно, и они постоянно стирают интерпретатора... Ужас этого стирания нигде так хорошо не прописан, как в 'Процессе', 'Замке'.

С. К. Может быть, неожиданная ассоциация. Возможно, что дух позитивной веберовской бюрократии в каком-то смысле нашел отражение в наших первых научно-фантастических романах, где описывается совершенное общественное устройство - что-нибудь вроде 'Туманности Андромеды' или 'Лезвия бритвы' Ивана Ефремова. Абсолютная рациональность, абсолютное следование закону, В то же время ужасно скучный и заорганизованный мир, во всяком случае, сейчас так кажется. Хотя в конце 50-х годов, когда эти вещи выходили, все воспринималось по-другому. А сейчас 'Туманность Андромеды' читать очень трудно...

М. Р. Есть некоторые особые формы профессионализма в нашем обществе, например, детская литература, они относительно автономны. Не случайно многие из старых русских интеллигентов именно в этой сфере нашли прибежище в период большого террора.

С. К. Хармс, Зощенко...

М. Р. И Хармс, и Чуковский, и многие другие. Им дали такую нишу для выживания, и они, надо сказать, создали в этой нише любопытные, непредсказуемые вещи, отреагировали в косвенной форме на многие процессы.

С. К. Сразу вспоминается 'Тараканище' Чуковского: 'Покорилися звери усатому. Чтоб ему провалиться, проклятому!'

М. Р. Да. Но дело не только в этом. Стереотип детства, который был создан советской детской литературой, сам по себе уникальное явление. Во многих обществах ребенок рассматривается как вполне самостоятельное существо, готовое в любой момент интегрироваться в мир взрослых. А тут сложилась мифология как бы вечного детства, с какими-то своими архетипами, 'сверхзаботой', 'сверхзащищенностью'...

С. К. Мне кажется, эта традиция идет еще от 'Алисы в стране чудес', потому что там тоже темы интеграции в мир взрослых нет. Есть противостояние двух миров: нормального мира - это мир ребенка, и какого-то перевернутого, извращенного мира - это мир взрослых:

М. Р. Такая мифология детства - очень интересный объект для изучения... Но возвратимся к нашей теме. Если мы рассматриваем бюрократию как часть интеллигенции, то положение ее в нашем обществе, как и положение любого интеллигента, очень специфично. Можно, как общее правило, сказать, что чем больше интеллигент приближается к принятым в мировом сообществе методам работы и чем больше его продукция становится 'конвертируемой', тем более сложной становится его ситуация. Раньше это было просто катастрофично. Парадоксальность моей позиции в том, что я переношу эту общую логику ситуации и на бюрократию, находящуюся под сильным прессом иллегализма...




Михаил Рыклин. Фото с сайта Взгляд - VZ.Ru
























 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве