На главную   Содержание   Следующая
 
Феномен власти. Беседа с В.А.Подорогой
 
 
  
 
Сергей Королев. Валерий Александрович, круг ваших научных интересов достаточно широк - история философии, семиотика, анализ коммуникативных стратегий, философская антропология... Но мне все же хотелось бы поговорить с вами о власти, о ее знаках и ликах, о власти явной и неявной, о технологиях власти и иллюзорности амбиций тех, кто считает, что постиг сущность власти и овладел ею. Этот разговор представляется мне тем более интересным, что в прошлом году в журнале 'Киносценарии' была опубликована ваша работа 'Знаки власти', шестнадцать коротких, но, я бы сказал, очень емких и содержательных эссе, ставших, на мой взгляд, незаурядным явлением в нашей отечественной философии.
Речь идет также о некоторых актуальных для нас проблемах, которые мы нередко воспринимаем как чисто политические, через призму неидеологизированного, политически неангажированного философского сознания. И начать, наверное, следовало бы с гого, что есть Власть. Не знаю, насколько совместимо подобное написание этого слова с вашим последовательным стремлением лишить власть ее мистического или полумистического ореола, элиминировать порожденную властью систему мифов...


1. МИФОЛОГИЯ ВЛАСТИ

Валерий Подорога. Да, действительно, я стремлюсь к тому, чтобы демифологизировать власть. Способность власти к собственной мифологизации просто поразительна, она никогда не хочет быть, а хочет лишь казаться. Общепризнанным является, например, представление о власти как о политической власти. Если это власть, то она всегда политическая. В таком случае демифологизацией власти будет ее деполитизирование. Однако, то, о чем я говорю, не следует переносить в непосредственный политический опыт (деполитизирование армии, органов безопасности и т. д.). Я полагаю, что исследователь" должен строить такие познавательные модели, которые позволили бы ему 'засечь' власть там, где она существует без всякого прикрытия или маски, там, где она, как говорит Фуко, 'не ожидает нападения'. Политический образ власти - одна из масок. Реальное функционирование власти не находится в сфере политически видимого. Меня интересует власть как событие, т. е. независимо от того, от имени кого она себя заявляет, является ли она легитимированной или нет. Иначе говоря, я отказываюсь от определения властной функции через модус обладания: некто, обладающий властью, есть субъект власти. В данном случае, меня не столько смущает тавтология подобных суждений, сколько их скрытая предпосылка: власть дана, власть открыта к обладанию, обладай ею, борись за обладание ею и т. д. Но если она все же не дана, а уже есть, т. е. существует, действует до всякого обладания? Крайне интересен, на мой взгляд, именно этот зазор между обладаемой властью и властью существующей.

С. К. Иными словами, вы разделяете понятия 'власть' и 'политическая власть' и полагаете, что власть как явление, механизмы власти не могут быть адекватно поняты в рамках традиционной схемы субъект-объектных отношений?

В. П. Дело в том, что власть не очевидна, очевиден лишь политический опыт, в который мы сегодня ввергнуты. Именно он ослепляет нас своей доступностью и даже, я бы сказал, дешевой навязчивостью. Неочевидность власти, на мой взгляд, заключается в том, что она лишь в отдельных случаях может определяться с помощью субъектных отношений, в модусе обладания. Мишель Фуко показал, что сама субъективность есть идеологема власти: не мы присваиваем себе власть, а она нас присваивает, через язык даруя нам чувство обладания. Другими словами, субъект власти возникает как знак ее мистификации, исчезновения, как знак ее неподвластности ничему вне себя.
Чтобы пояснить сказанное, приведу пример. Допустим, некто выступает в качестве субъекта власти, другой же - в качестве объекта. В один момент я могу быть субъектом определенного опыта властвования, в другой - я уже выступаю как объект. Более того, существует предел компетенции, который никогда не превзойти субъектам власти и за которым власть из средства по достижению определенных целей становится властью самой по себе, т. е. тем, что создает самих субъектов власти. Этот предел компетенции указывает на существование такой сферы власти, которая остается как бы 'между' субъектами власти и никаким образом не может быть сознательно (на уровне определенных решений) освоена. Я мог бы сказать, что есть власть отца, власть врага, власть тюремного надзирателя, власть чиновника, власть военачальника и т. п. Размышляя о власти, не стоит сразу же отводить ей место только в суверенности государства, института или партии. Власть - не на верху, она не есть то, что высится и разрастается в бюрократические пирамиды и иерархии: власть - это совокупность непрерывно совершаемых воздействий, но вовсе не образ. И поскольку эти воздействия непрерывны и даже, можно сказать, случайны, они не могут быть сведены к легальной норме поведения. Та власть, о которой я говорю, иллегальна и не нуждается в законе для осуществления своих властных функций.

С. К. Интересно, в какой мере ситуация мистификации власти соотносится с Вашей идеей о наличии тайной и явной власти? На первый взгляд, эта идея воспринята достаточно широким кругом обществоведов, политических деятелей и просто политически ангажированных интеллектуалов. Но не скрывается ли за сходством терминов совершенно различное понимание проблемы?

В. П. Я предпочитаю более точный термин - видимая и невидимая власть, дающий более сгущенное представление о явлении. Далее, необходимо развести обыденные, установившиеся понятия о тайной и явной власти. У нас тайная власть - это обязательно ЦРУ, КГБ и т. д. В данном случае, речь идет совсем о другом. Когда я говорю о неявной или невидимой власти, я имею ввиду технологию власти, которая не эксплицируется ее носителями.
Видимый нами ряд знаков, с помощью которых власть заявляет о своем присутствии (символика, ритуалы и т. п.), скорее относится к словесному воплощению власти. Необходимо найти другую позицию видения, заняв которую, мы сможем увидеть механизмы власти. Мы должны смотреть на власть из ее собственной тьмы, и только тогда мы станем зрячими, когда увидим конкретный механизм власти, продуцирующий свою моральную форму как некое halo, сияние или нимб. Это дает возможность власти избавиться от ее собственной тени. Иначе говоря, мы должны смотреть на власть ее собственными глазами.

С. К. В одной из своих публикаций Вы уподобляли тоталитарную власть провалу во вселенной, черной дыре, которая поглощает и присваивает генерируемую социумом энергию. И здесь появляется своеобразная оппозиция сияющего, нимбоподобного образа видимой власти и непроницаемой тьмы ее реального облика. Насколько я понимаю, 'черная дыра' это, конечно, не прямое противопоставление 'темного' и 'светлого' начал в нашем обществе, а скорее метафора, аналог, скажем, 'морды власти' (М. К. Мамардашвили), оскала жуткого черного зверя...

В. П. Действительно, я писал о том, что деспотически-тоталитарная власть напоминает (и здесь я прибегнул к довольно рискованной аналогии) известный астрофизический объект - черную дыру. Подобно последней, темное, невидимое тело власти всасывает в себя всю возможную энергию социума, наращивает массу насилия и террора до той критической плотности, пока она не станет причиной суицида деспота. Мы видим то, что с нами делает власть, но не видим и не можем видеть, что делает власть именно такой, какова она есть, т. е. черной дырой социума. Власть деспота производит сгущение минусовой социальной материи и потребляет, потребляет, потребляет... Все без остатка пожирается этой властью, ибо всякий внешний предел ее агрессии не является границей, но лишь порогом интенсивности. Он лишь усиливает голод власти, понуждая ее потреблять все больше и больше... Парадоксальность социальной физики этой власти заключается в том, что она существует лишь до тех пор, пока находится в трансгрессивном состоянии, пока она 'накачивается' социальной энергией. И именно тогда она начинает светиться, блистать, является нам во всем великолепии знаков и фигур, пространств и горизонтов, оставаясь при этом черной дырой.
Но есть и другой аспект проблемы. Дело в том, что беззащитность перед лицом власти, а отсюда чувство страха и тревоги образовали в нашем обществе устойчивый негативный фон жизни. И сегодня между социально активной и творческой личностью, отдельными группами населения и властью как системой насилия нет промежуточного социального пространства (то, что обычно называет 'гражданским обществом'), ограничивающего действие властных структур до того демократически разумного предела, благодаря которому власть может осуществляться в рамках законности и легальности. Но власть, чьи механизмы прозрачны, видимы и доступны для членов общества, это уже другая, несбыточная власть. Напротив, абсолютная власть по самой своей природе не может быть ни законной, ни легальной. Более того, тоталитарный тип власти в несравненно большей степени, чем какой-либо другой, стремится к тайне, секретности, закрытости. Все приписываемое власти является не более чем оптической ошибкой, ибо никто не может сказать, что это действует власть, и приписать ей ответственность за свершенное. Тайна и есть то безвоздушное пространство, где задыхается правовое общество, но легко дышит власть.


2. МАШИНА ТЕРРОРА

С. К. Не могли бы вы несколько подробнее остановиться на формах бытия, способах существования, механизмах самореализации этой иллегальной, не нуждающейся в оправдании закона 'власти самой по себе'?

В. П. То, что Вы, очевидно, подразумеваете под 'способами самореализации' власти, я называю технологиями власти. Под такого рода технологиями я понимаю определенные промежуточные, но непереходные структурные образования, 'действующие' в границах институциональных систем власти. Я вижу в этих технологиях не просто набор нейтральных технических орудий, которые волен как угодно.использовать отдельный политик, группа или институт. Все дело в том, что эти технологии власти существуют независимо от господствующего политического режима. Если хотите (правда, это будет некоторым упрощением), технологии власти - это бессознательное власти. Сейчас в публицистике и научной литературе достаточно распространена точка зрения, согласно которой Россия была заражена цивилизаторской марксистской идеей: эта идея при посредстве левой интеллигенции проникла в массы и, в конечном итоге, ее тотальное насаждение привело к террору. Иными словами, первопричина - идея, следствие - террор. Я же пытаюсь двигаться в обратном направлении и полагаю, что сталинская террористическая машина является первичной по отношению к идеологическим, политическим и экономическим механизмам.
Другой немаловажный момент. Я допускаю подобное выделение террористического пространства в силу того, что в нем власть функционирует как чистое насилие, т. е. в этом пространстве технологии власти проявляются через наращивание насилия, которое может остановить лишь исчезновение самой власти. Вот почему для меня не имеет смысла вопрос об идейной направленности сталинского режима, так как террористическая машина обладает своей 'суммой технологий' и только поэтому она действует. Лишь когда будет проведен скрупулезный анализ механизмов функционирования этой машины, можно будет выделить идейные мотивы тех или иных групп власти, хотя их психологические 'переживания' не смогут иметь какого-либо отношения к принципам ее функционирования. С другой стороны, многие исследователи (социологи и историки) сегодня пытаются подсчитать количество погибших насильственной смертью в нашей стране, начиная с 20-х годов, и называют цифру в 50-70 млн. человек. Конечно, легче всего забыть и не вспоминать, как если бы это все произошло в другом времени и с другим народом. Ну, а если помнить? Что же произошло? Мор, чума, вспышка эпидемии насилия? Можно ли понять результаты действия террористической машины, оставаясь в здравом уме? Исчез, стерт с лица земли, почти изъят из национальной памяти громадный континент исторической жизни. Такова плата за 'светлое будущее'. Может быть, это необходимое жертвоприношение народа, решившего одним ударом завоевать будущее, и винить тогда нужно только этот народ? Вопросы, вопросы... Я убежден, что это катастрофа не просто политическая, а скорее, биологическая, и ее невозможно осмыслить в терминах 'красных' и 'белых', плохих и хороших вождей и т. п. Отсюда следует только один вывод: машина террора, достигшая таких 'невиданных' оборотов, должна быть осмыслена как сущностная база сталинского режима власти.

С. К. Очевидно, в функционировании этой чудовищной машины террора существует определенная цикличность, и каждый цикл имеет свою специфику. Скажем, сталинский режим, уничтожение миллионов людей - это одна ситуация, послесталинскне и особенно послехрущевские годы, когда репрессии стали выборочными и изощренными (вспомните заключение диссидентов в психбольницы во времена Брежнева, да и после Брежнева эта практика имела место),- это нечто иное. Очевидно, в различные периоды изменялся и лик террора?

В. П. Для меня очевидно, что в сталинскую эпоху террористические акции были непосредственно локализованы на человеческом теле: оно подвергалось пытке, дознанию, устранению, казни, голоду, насильственному перемещению и т. п. Изобретались все новые и новые карательные средства для того, чтобы сделать индивидуальное тело (с его памятью, интимной жизнью, судьбой) социально-политически и национально невидимым. Во имя чего? Во имя создания нового типа тела, массовидно-коллективной телесности как основного ресурса становящейся имперской власти. Пространство повседневной жизни и образы 'светлого будущего' определялись тем, что оставалось социально невидимым,- бериевской картой лагерей. Власть действительно казалась чудом сверхпродуктивности, во всяком случае так представлялось ей самой (невидимые рабы ГУЛАГа как создатели материального богатства, самый дешевый труд как труд самый продуктивный). Единственным препятствием для этого типа власти оставалась Природа. Можно даже сказать, что имперская власть, во всех ее возможных схемах тоталитарности или авторитарности, существует только до тех пор, пока существуют людские и природные ресурсы, пока существует бесконечная по своим ресурсам Природа, т. е. Природа как Миф. И эта власть космократична, ибо решительно отвергает Историю.
В последующие годы произошла явная трансформация террористической направленности власти, она как бы стала иной, но от этого не менее, а даже более деструктивной в силу своей изощренности и присущей ей с самого начала политической слепоты. Террор сталинского типа со всеми его массовыми эксцессами уходит в тень: власть не столько утрачивает интерес к непосредственному насилию над человеческим телом, сколько вся область существования и выживания человеческого тела уже достаточно деформирована непрерывностью многолетнего террора и поэтому является продуктом этого типа власти. Однако, террор не прекращается, он лишь меняет точки приложения своих деструктивных сил.
Террористическому освоению подвергается весь горизонт природной материи, окружающей, дающей и поддерживающей жизнь человека: воздух, вода, питание, рождение, детство, смерть и т. п. Эта власть во все большей степени становится стратегией дефицита жизни. Теперь власть, уже превратившая человека в один из природных объектов, может бесконечно наращивать свое могущество (политическое и экономическое), становясь главным и, пожалуй, единственным потребителем природной материи, всех ресурсов жизни: еще больше металла, зерна, электроэнергии и нефти, еще больше и больше... Эскалация, параноидальная идея потрясти, разрушить, захватить Природу как великий символ бесконечности самой власти. Этот тип власти лишен известных качеств западной государственности, ибо он и не пытается охранять жизнь и собственные основания, а бессознательно соизмеряет себя лишь с бесконечными ресурсами Природы. И естественно, что с истощением последних эта власть гибнет, более того, она и существует как определенный и крайний тип властных отношений, лишь ведомая этой волей к самоуничтожению, инстинктом смерти, который не устает обесценивать жизнь. Не Жизнь, а Смерть является ее сутью, ее символом. И этот символ смерти не представляет собой какую-то осознанную цель, скорее сама технология власти эффективна только в той степени, в какой она способна превращать живое в мертвые объекты природы. Антиэкологический пафос созидания массовидного, великого, бесконечного - это все тот же пафос смерти. Смерть все чаще предстает перед нами в качестве банального события повседневности. Государственная политика становится политикой суицидального типа - политикой уничтожения национальных ресурсов жизни.

С. К. Но подобное не может продолжаться бесконечно, даже в нашей огромной стране, где власть имеет возможность ради своих амбиций 'пожертвовать' десятками миллионов не принадлежащих ей человеческих жизней. И тут наступает коллапс - крах власти? Или, напротив, пробуждается стремление власти в последнем пароксизме уничтожить, если хотите, доуничтожить, 'доистребить', как сказал поэт, все вокруг себя, все, в чем так или иначе теплится жизнь?

В. П. Естественно, рано или поздно наступает время, когда подобный тип власти достигает предела собственного существования, и именно в силу этого она не способна контролировать процессы своего воспроизводства, ибо они полностью определяются ее возможными ресурсами. Собственно, можно говорить о двух политиках имперского типа власти. Первую можно было бы назвать макрополитикой, так. как она в основном базировалась на избыточности видимых природных и людских ресурсов; она даже достигла неких форм спонтанной искусности в разработке стратегий дефицита как политических стратегий (особенно эффективной оказалась политическая и идеологическая манипуляция продуктами первой необходимости). Эта власть дарует своему подданному право на жизнь, но только в той мере, в какой он остается ее вечным должником; и это вполне закономерно, так как в жизни эта власть не видит ничего сверхценного и не умеет ее поддерживать и охранять. Но вторая политика - это уже политика, которая осуществляется властью как бы за пределами собственного существования. Что значит, например, 'производить хлопок'? Это значит одновременно уничтожать природно-жизненные ресурсы тех, кто этот хлопок собирает, уничтожать то, что составляет основу существования самой власти. Иначе говоря, эту политику можно смело определить как микрополитику, или точнее, как молекулярную политику, которая захватывает и разрушает, истощает и распыляет ресурсы жизни уже на микроуровнях существования природной материи (вырождение населения, частота заболеваемости и смертность, вплоть до угрозы возвращения эпидемий древности, экологическая катастрофа и т. п.).
Но если на уровне макрополитики еще было возможно управление (через террор и угрозу насилием) процессами жизни, то на уровне микрополитики включаются такие процессы, которые делают саму власть просто игрушкой в руках будущей катастрофы. Иными словами, для того, чтобы тоталитарный тип власти мог продлить свое существование, необходимо в неограниченном объеме возобновлять все природные и людские ресурсы, ибо эта власть есть патология природы, она природна именно в этом негативном смысле, ибо считает все, что вне ее, только природой. Поэтому эта власть в своем предельном образе является не бюрократичной, а космократичной: цель ее бесконечной агрессии - ноосфера. Молекулярная политика, естественно возникающая из макрополитики, есть политика конца империи и имперского сознания, если, конечно, мы найдем в себе силы вырвать труд и мысль из этого имперского капкана.


3. РАСПАД ИМПЕРИИ И НОВЫЕ ЭКОНОМИИ ЖИЗНИ

С. К. Сейчас многие говорят о той стремительности, с какой рухнула прежняя система. Поэтому интересно узнать, были ли стремительность распада системы, ядром которой действительно являлась КПСС и ее номенклатура, и этот происшедший в считанные дни обвал, неожиданностью для Вас - неожиданностью, разумеется, не с точки зрения политологического дискурса, а с точки зрения Вашего понимания природы существовавшей в стране власти?

В. П. Мне представляется, что все поспешные рассуждения о крушении тоталитарной власти, распаде 'имперской системы', о том, что на смену этой власти пришла новая власть - демократическая, носят несколько абстрактный и поверхностный характер. На протяжении веков в отечественной истории существовала традиция негативного властвования, которую мы просто не можем оценивать позитивно, поскольку власть всегда представляла собой орудие насилия. И это орудие насилия стало самой властью; из средства превратилось в цель. Ведь что такое тоталитарное государство? Это такая система властных отношений, которая имеет в своей основе, опирается на непрерывное насилие; но эксцессы насилия постепенно стабилизировались и, благодаря автоматически непрерывному действию на общество, приобрели характер нормы. И вот мы оказываемся в ситуации начавшегося распада империи, которая при определенных обстоятельствах может превратиться в ситуацию распада России. Возникает целый ряд вопросов: КПСС действительно уже нет или как бы нет; общество трансформируется, но что происходит с властью в этот переходный период? что изменилось в природе власти, как изменилось и изменилось ли вообще? может ли измениться природа власти в новом политическом режиме или она неизменна? каковы возможности выработки новой глобально национальной стратегии жизни, новой глобальной системы ценностей - экономии жизни? в какой мере власть может поддерживать новые экономии жизни, в какой мере она может стать позитивной?
О какой бы эпохе мы ни говорили, перед нами неизбежно встает вопрос: в каком отношении находятся жизнь и власть? Будет ли власть оставаться властью, осуществляющей стратегию дефицита жизни, терроризирующей или просто инерционно распыляющей, разрушающей весь горизонт природной материи, или она сможет стать креативным началом, в той или иной степени формирующим новую экономию жизни? Здесь важно отметить, что понятие экономии жизни не связано исключительно с экономикой; оно включает в себя экологические, геополитические факторы, факторы личного развития, семьи, ресурсов питания и производства, здравоохранения и т. д.- огромное количество переменных, которые в совокупности и составляют экономию жизни. Сегодня, как мне кажется, общая стратегия экономии жизни никоим образом не строится: идут бесконечные разговоры о приватизации, о рынке, происходит даже реальное продвижение к рынку, который рассматривается в качестве спонтанной, 'естественной' машины экономии жизни. Как будто стоит только запустить рынок, и экономия жизни будет сама спонтанно разворачиваться и регулировать всю нашу жизнь. Это не более чем миф; подобного развития событий нигде не было, это совершенно невозможная ситуация. Я бы сказал, что это остаточные явления имперской мифологии.

С. К. Иными словами, власть, если она меняется, то меняется очень медленно, и в нынешней власти гораздо больше 'от прошлого', чем от идеальных демократических моделей, к которым наше общество как будто стремится. Эту власть, видимо, следует анализировать не столько прибегая к таким красочным терминам как 'крах', 'распад', 'обвал', сколько рассматривать ее в контексте определенного типа преемственности.

В. П. Несомненно. Об этом и идет речь. Фактически и до августа и после августа, когда политической реальностью стал распад империи и появление России как наиболее мощного государства на территории бывшего СССР и правопреемницы Союза, возник вопрос, как удержать власть в переходный период? И, совершенно очевидно, был избран курс преемственности, опоры на старый аппарат, стиль, технику властвования. Это стало возможно потому, что, как мы с вами уже говорили, существуют какие-то общие формы власти, свободные от политической конъюнктуры.

С. К. Согласен с Вами. Логика их действий вполне укладывается в рамки, скажем так, освоения новым режимом безотносительно к этому режиму существующих, в значительной степени унаследованных технологий власти.

В. П. Здесь важно понять именно логику и мотивацию действий новой власти. Это в значительной степени логика политических комбинаций. Ее, как и прежде, определяет не экономическая креативность, базирующаяся на стремлении к экономии жизни, а традиционная для наших властных структур политическая реактивность. Более того, власти, существовавшей в нашей стране на протяжении десятилетий, удалось воспитать человека, который мыслит и существует не в категориях экономической креативности, а в пространстве политической реактивности. Большинство наших сограждан не представляют собой автономных, способных к самостоятельному креативному творчеству, к созиданию субъектов. Народ тоже смотрит на свое существование, на свое настоящее и будущее через призму различных политических сценариев...

С. К. Но, возможно, с переходом к рынку, либерализацией цен, началом приватизации большинству наших граждан придется изменить свою жизненную парадигму, свое мировосприятие и реагировать, прежде всего, на изменение базисных экономических факторов, т. е. осознать свои фундаментальные экономические интересы?

В. П. Видите ли, наш народ привык на любые изменения экономических реальностей откликаться в привычных формах политической реактивности. Проще говоря, предъявлять определенные требования не к себе, а к государству. Это очень важный момент, так как экономическая креативность включает в себя политическую реактивность, но политическая реактивность никогда не составляет экономии жизни.
Таким образом, хотя прежняя однопартийная система как бы аннулирована и уже вроде бы сложилась другая система власти, но эта система пока сделала ничтожно мало для создания новой экономии жизни. И она отнюдь не стремится форсировать распад старой, тоталитарной, системы. Ведь что такое полный, законченный распад? Это выделение в результате химической реакции на дне колбы абсолютно чистых элементов. Нечто, находящееся в процессе распада, должно делиться до тех пор, пока из его остатков, осколков, осадков уже ни при каких обстоятельствах нельзя будет снова собрать прежнюю структуру, существовавшее ранее целое.


4. 'ГОСУДАРСТВО БЕЗ ЦЕНТРА'

С. К. Вы сейчас заметили, что ситуация начавшегося распада империи может превратиться при определенных обстоятельствах в ситуацию распада России. Очевидно, и наше отношение к распаду России должно быть, по-видимому, иным, нежели к распаду имперских, тоталитарных структур.

В. П. Когда мы обсуждали вопрос о распаде тоталитарной им-перии, мы рассматривали структуры власти: когда же мы говорим о России, речь идет о геополитике. Это существенно иная проблема и существенно иной угол зрения. И здесь для констатации ситуации распада совершенно не обязательно, чтобы вся территория разделилась на отдельные 'княжества', на отдельные региональные структуры. Достаточно выделиться трем-четырем экономически сильным сырьевым единицам, таким как сибирский регион или Татарстан, выход которых из России полностью ее уничтожит. Даже если никто больше не выйдет из состава России, но в ее центре будет находиться другое государство, имеющее все атрибуты государственности (границы, армию, службу безопасности, таможни и т. д.) и ведущее свою собственную государственную политику, то Россия в геополитическом смысле будет уничтожена.
На сегодняшний день распад еще не состоялся, пока все находится в стадии политических деклараций. К тому же для того, чтобы стать суверенным государством, недостаточно декларировать определенные государственные признаки: их надо обеспечить, и даже тогда, когда их возможно обеспечить, для этого необходимы десятки лет.
Мы спросим, есть ли, скажем, у Татарстана возможности, чтобы стать государством? Нет никаких. Внутри государственного тела никакое государство не может быть создано, кроме как мафия, какие-то тайные, теневые структуры, всякого рода полипообразные, паразитарные образования. Независимость Якутии? Еще в меньшей степени. Суверенитет бывших автономий есть с самого начала ложная, вербальная, ничем не обеспеченная позиция. Мы можем понять возникновение феномена суверенизации. Для этого нам, правда, придется из сферы геополитики возвратиться к проблемам власти, но оценки феномена это не изменит. Ибо весь процесс осуществления государственного суверенитета в Татарстане и, в еще большей степени, в других республиках происходит на уровне вербализации некоторых мифов и идеологии посттоталитарного общества... В действительности мы знаем, чем они реально являются: сырьевыми придатками, которые зависят от центра, ибо вся система коммуникаций идет через центр, и они полностью подавлены этой системой. Значит, для того, чтобы дезкоммуницировать империю, создать автономные источники коммуникации, позволяющие осуществлять хотя бы минимум суверенности, нужна система поперечных, не-через-центр структур и коммуникаций, возникновение которой связано с самоопределением, обретением самостоятельности другими территориями и их саморазвитием. В этой ситуации Татария, Чувашия, Мордовия, Подмосковье и Ярославская область равным образом становятся 'государствами', обретая некоторые признаки государства, и тем самым создается штатная, земельная структура. И когда такая новая система, такая горизонтальная 'сцепка' земель появляется, Татарстан как суверенное государство, противостоящее центру, уничтожается этой сцепкой земель. И тем самым (и лишь тогда), суверенность Татарстана в рамках России впервые получает какие-то серьезные основания.

С. К. Исчезает Татарстан как нечто, противостоящее центру, но меняются и функции центра: центр становится иным, не тем, что прежде...

В. П. Мы получаем структуру нового типа, в которой центр утрачен. Центр здесь как бы исчезает: он как бы выводится за пределы геополитической 'доски', если провести аналогию между геополитическим пространством бывшего СССР и шахматной доской. Центр впервые становится государством, только государством, демократическим государством. Он отвечает лишь за внешнюю политику, армию - за все внешние обстоятельства сохранения территории, за налоги, наконец. В этой структуре центр не имеет места и, равным образом, исчезают претензии на создание собственной государственности у каждой отдельной территории, особенно у бывших автономий. Я убежден, что это единственный вариант решения проблемы распада империи в условиях России. 'Государство без центра' - единственное решение, потому что основное напряжение в нашей политической жизни: периферия - центр. Все везде ненавидят центр. Почему? Почему центр проклят в этой стране? Можно выдвинуть множество версий. Но он - проклят. Поэтому самая больная, самая жгучая проблема сегодня - как, каким образом перейти от империи, точнее, от болеющей империи к 'государству без центра'.

С. К. Это более чем непросто.

В. П. Однако, это необходимо, поскольку этому есть лишь одна реальная альтернатива: нарастание эффекта суверенизации, которая в условиях России есть не что иное, как попытка реставрации империи, но на меньшей территории.

С. К. Реальности переходного периода при ближайшем рассмотрении оказались куда более жестокими, чем мы предполагали, столь жестокими, что заставляют задуматься о том, действительно ли столь сурова демократия, возникающая на развалинах тоталитаризма, или же на этих развалинах формируется некий имеющий демократическую оболочку неизвестный нам 'изм'.
И тело и душа человека по-прежнему являются объектом воздействия безличных и бездушных технологий власти. Правда, изменяется набор этих технологий: машина власти, как замечал М. Фуко, безразлична к наличному материалу истории и извлекает из социальной реальности лишь то, что находится 'под рукой' в данный момент времени - остатки и клочки разнообразных технологий, правил, ритуалов, элементов исторической психологии... Что могут сегодня сделать те, кто стремится сохранить собственное человеческое достоинство и противостоять фрустрации и этому безжалостному пространству власти? Что им необходимо? Бесстрашие, мужество, независимость мышления? Не в последнюю очередь я говорю и об интеллектуалах.

В. П. Вы снова вспомнили Мишеля Фуко, и я хочу напомнить Вам нечто, имеющее, как мне кажется, определенное отношение к нашей современной ситуации, может быть, большее отношение, чем к любой другой. Так вот, Фуко полагал, что интеллектуал находится сегодня как бы на пересечении властных отношений, более того, он давно уже - мишень власти. В современном мире интеллектуал не может избежать политизации, политической ангажированности, но речь идет не о вовлеченности в политическое действие, которое может ему навязываться, а в политическое содержание самого знания, которое он производит. Знание перестает быть социально и политически нейтральным, и именно интеллектуал в состоянии использовать знание позитивно. Политическая автономия интеллектуала, полагал Фуко, теперь заключается в том, чтобы не быть отдельным, высшим, изначальным; и если действовать, то не от имени подавляемого меньшинства, а как само меньшинство, как группа, образующаяся по случаю и распадающаяся при возникновении угрозы ее институционализации, чтобы в ином пространстве социальности сплотиться в иные мобильные и гибкие множества. Иными словами, ускользать от власти там, где она неизмеримо могущественна, и атаковать там, где она ослаблена и не ожидает нападения... Эта позиция Фуко, конечно, не 'руководство к действию', но, думаю, серьезный повод для размышлений.
Теперь вернемся к вашему вопросу о том, что же в современной ситуации необходимо интеллектуалу и ученому. Вы сказали - бесстрашие, мужество, независимость мышления... Наверное, и первое, и второе, и третье, и еще многое другое. Надо только ясно понимать, какое бесстрашие и какое свободное мышление нужны нам сегодня. Я полагаю, что бесстрашие, которое нам сегодня необходимо, заключается в том, чтобы обдумывать, прогнозировать, строить модели внеимперского происхождения, т. е. не ориентироваться лишь на какую-то одну, пусть сегодня и признанную в качестве идеально демократической, модель, мыслить против империи.
Еще раз повторяю, чтобы не быть превратно истолкованным,- мыслить против империи.



Валерий Подорога. Фото Михаила Михальчука с сайта http://www.mnogoportret.ru























 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования
 


Пришла пора менять воздушный фильтр | продажа квартир в Балашихе | Надежная имплантация зубов в Москве